«История о том, как взрослая тётка с комплексами сожрала чужое счастье, прикрываясь фразой “он сам пришёл”, а я осталась выбирать — быть дочерью предателя или человеком»

«Как моя мать сорок с гаком лет строила из себя святую, а потом увела жениха у моей лучшей подруги, разрушила двадцать лет дружбы и требовала благодарности за “жертвы”»

Телефон зазвонил в тот момент, когда я разливала чай по чашкам. Мама сидела напротив, листала журнал — как всегда, изображала из себя светскую даму. В сорок два она всё ещё пыталась выглядеть на тридцать и, честно говоря, у неё это получалось.

— Алло? — я зажала трубку плечом, продолжая возиться с заваркой.

— ВИКТОРИЯ! — голос Ольги был таким пронзительным, что я чуть не выронила чайник. — Твоя... твоя МАТЬ увела моего жениха!

Время остановилось. Или нет — оно понеслось с бешеной скоростью, а я просто не успевала за ним. Чай продолжал литься в чашку, переливаясь через край на белую скатерть. Мама подняла глаза от журнала, и я увидела в них что-то... странное. Не удивление. Не недоумение.

Вину?

— Оля, что ты говоришь? — я поставила чайник и крепче взялась за трубку. — Какого жениха? О чём ты вообще...

— НЕ ПРИТВОРЯЙСЯ! — её крик был таким отчаянным, что сердце сжалось. — Дмитрий... мой Дмитрий вчера сказал, что больше не может! Что встретил кого-то... А сегодня утром я увидела их вместе! У твоего подъезда! Они ЦЕЛОВАЛИСЬ, Вика! Твоя мать и мой... бывший жених...

Руки задрожали. Трубка стала скользкой от пота.

— Оля, это какая-то ошибка... — я посмотрела на маму, которая невозмутимо перелистнула страницу журнала. — Мам, скажи ей, что это чушь!

Мама подняла голову. Посмотрела на меня долго-долго. И тихо сказала:

— Положи трубку, Вика.

Мир рухнул.

— ТЫ СЛЫШАЛА?! — Ольга рыдала в трубку. — Она даже не отрицает! Двадцать лет дружбы, Вика! ДВАДЦАТЬ ЛЕТ! А твоя мамочка... — голос сорвался. — Как она могла? КАК?!

Я смотрела на маму и не узнавала её. Эта женщина, которая растила меня одна, которая говорила, что мы с ней — одна команда против всего мира, которая всегда твердила: "Никого ближе тебя у меня нет, доченька..."

— Оля... — я с трудом выдавила из себя слова. — Я... я не знала...

— КОНЕЧНО, НЕ ЗНАЛА! — её смех был похож на истерику. — А знаешь, что мне Дмитрий сказал? Что твоя мать — настоящая женщина! Что она понимает мужчин! А я, видишь ли, слишком молода и глупа!

Слезы жгли глаза. Я зажмурилась, надеясь, что это кошмар, и сейчас я проснусь. Но голос Ольги продолжал врываться в уши, разрывая сердце на части.

— Свадьба через месяц должна была быть... Платье уже купили... Ресторан заказали... — она всхлипывала. — Мама спрашивает, почему я плачу, а я не могу сказать! КАК я могу сказать, что моя лучшая подруга... что её мать...

— Оля, прошу тебя, давай встретимся, поговорим...

— НЕТ! — резкий щелчок, и гудки.

Я опустила трубку. Посмотрела на маму, которая так и сидела с журналом, будто ничего не произошло.

— Мам... — голос дрожал. — Скажи, что это неправда...

Она вздохнула. Закрыла журнал. Встала и подошла к окну.

— Вика... — начала она тихо. — Ты же взрослая девочка. Должна понимать...

— ЧТО понимать?! — я вскочила, опрокинув стул. — Что ты увела жениха у моей лучшей подруги?!

— Я никого не уводила! — она резко обернулась. — Он сам пришёл! Два месяца назад, помнишь, ты уехала к бабушке на дачу? Он пришёл тебя искать, а тебя не было... Мы разговорились...

— И что дальше?!

— А дальше... — она пожала плечами, как будто речь шла о погоде. — Он умный мужчина. Понял, что с девчонкой ему будет скучно. Что нужна женщина с опытом...

Я схватилась за голову. Это происходило по-настоящему. Моя мать, которую я боготворила, которая была для меня примером... она разрушила жизнь моей лучшей подруги.

— Мам, ты понимаешь, что наделала?! — я кричала, а слёзы катились по щекам. — Оля собиралась замуж! Она его любила!

— Ах, любила! — мама фыркнула. — В её-то возрасте что она знает о любви? Я прожила жизнь, Вика. Знаю, как мужчины устроены. Если он ушёл — значит, так надо было.

— ТАК НАДО БЫЛО?! — я не узнавала свой голос. — Моя подруга рыдает, её жизнь разрушена, а ты говоришь "так надо было"?!

Мама подошла ко мне. Попыталась обнять, но я отшатнулась.

— Викочка, не делай из мухи слона... — голос стал медоточивым, каким всегда становился, когда она хотела меня успокоить. — Ольга молодая, красивая. Найдёт себе другого. А мне в мои годы...

— НЕ СМЕЙ! — я закричала. — Не смей оправдываться! Ты предала не только её — ты предала и меня!

Мама нахмурилась. Её лицо стало холодным.

— Вика, я твоя мать. И я не собираюсь отчитываться перед тобой за свою личную жизнь.

Я смотрела на неё и чувствовала, как что-то ломается внутри. Навсегда.

— Личная жизнь... — прошептала я. — За счёт моей подруги. За счёт моей дружбы...

— Твоя дружба тут ни при чём, — мама села обратно за стол и снова взялась за журнал. — Если Ольга настоящая подруга, она поймёт.

Я стояла посреди комнаты и понимала: женщина, которую я знала всю жизнь, исчезла. На её месте сидела чужая, эгоистичная особа, которой плевать на чужие чувства.

И мне предстояло решить: что делать с этим знанием дальше...

Попытки разобраться

Три дня я не могла есть. Просто физически — кусок не лез в горло. Мама делала вид, что ничего не произошло. Готовила мои любимые котлеты, напевала на кухне, спрашивала про работу. Как будто мир не рухнул.

А я звонила Ольге. Раз за разом. Длинные гудки, потом автоответчик. "Абонент временно недоступен". Временно... Как долго длится это "временно", когда речь идёт о двадцати годах дружбы?

— Мам, дай мне номер Дмитрия, — попросила я в четверг за завтраком.

Она поперхнулась кофе.

— Зачем тебе? — в голосе появились нотки тревоги.

— Хочу поговорить с ним. Выяснить, что произошло на самом деле.

— Вика, — она поставила чашку и посмотрела на меня строго, — не стоит совать нос в чужие отношения. Это между взрослыми людьми.

Взрослыми людьми! Как будто Ольга — не взрослая. Как будто её чувства не считаются.

— Мам, она моя лучшая подруга! — я стукнула кулаком по столу. — Мы с ней дружим с пяти лет! Помнишь, как она меня защищала от хулиганов во дворе? Как сидела со мной в больнице, когда у меня аппендицит был? Как...

— Хватит! — мама встала резко, стул заскрипел. — Не нужно мне тут лекции читать! Я прекрасно помню эту вашу дружбу. Только вот где она была, когда тебе парня найти нужно было, а? Где была твоя драгоценная Олечка, когда ты дома сидела и в интернете зависала?

Мне стало дурно. Вот оно — истинное лицо. Зависть. К молодости подруги, к её счастью, к её любви.

— Ты завидовала ей, — сказала я тихо. — Просто завидовала...

— Чушь! — мама отвернулась к окну. — Я счастлива за неё была. Радовалась...

— Врёшь.

Слово повисло в воздухе, как пощёчина. Мама медленно повернулась.

— Что ты сказала?

— Врёшь, мам. — голос был спокойным, но внутри всё дрожало. — Ты никогда не была счастлива за неё. Всегда находила недостатки в её парнях. Помнишь Сергея? "Слишком простой для такой красивой девочки". Андрея? "Не заработает на жизнь, артист недоделанный". А теперь вот Дмитрий — "слишком серьёзный для неё".

Мама молчала, но по её лицу я видела — попала в точку.

— И всегда, — продолжила я, — всегда говорила: "Вот мне бы такого мужчину. Я бы знала, как с ним обращаться".

— Я так не говорила...

— ГОВОРИЛА! — я вскочила. — Каждый раз! И знаешь что? Я думала, это просто слова. Думала, ты так шутишь. А ты... ты планировала.

Тишина была оглушительной. Мама стояла спиной ко мне, плечи дрожали.

— Планировала, — наконец призналась она. — И что в этом плохого? Я имею право на счастье! Мне сорок два года, Вика. СОРОК ДВА! А я одна, как перст. Двадцать пять лет одна! Работаю, как проклятая, чтобы тебя поднять. А для себя что у меня есть?

Слёзы жгли глаза. Я видела перед собой не маму-героиню, которой восхищалась всю жизнь. Я видела одинокую, озлобленную женщину, которая решила, что весь мир ей что-то должен.

— Мам... — голос сорвался. — Но не так же... Не за счёт Ольги...

— А как? — она повернулась, лицо было мокрым от слёз. — Как мне быть счастливой? Сидеть дома и ждать, когда ты выйдешь замуж и забудешь про старую мать? Смотреть, как твоя подружка строит семью, а у меня что? Пустота?

Я поняла: мы говорим на разных языках. Для неё Ольга — соперница. Всегда была соперницей. За моё внимание, за мою любовь, за право быть самой важной женщиной в моей жизни.

— Мне нужно с ней поговорить, — сказала я, вытирая слёзы.

— С кем? — мама настороженно.

— С Олей. Нужно объяснить...

— Что объяснить?! — она схватила меня за руку. — Вика, ты же не думаешь принимать её сторону? Против родной матери?

В этом вопросе была вся суть. Или-или. Мама или подруга. Как будто нельзя любить обеих. Как будто любовь — это пирог, который можно только делить, а не приумножать.

— Мам, я не принимаю чью-то сторону. Я пытаюсь понять, как жить дальше. Как смотреть в зеркало, зная, что моя мать разрушила чью-то жизнь.

— Разрушила?! — она отдёрнула руку. — Да она должна мне спасибо сказать! Я спасла её от ошибки! Если мужчина так легко ушёл — значит, он не её!

Логика железная. И абсолютно бесчеловечная.

Я молча пошла к себе в комнату. Достала телефон. Номер Ольги по-прежнему был недоступен. Тогда я написала сообщение. Длинное, честное:

"Оля, я знаю, ты не хочешь со мной говорить. И я понимаю почему. Но я не знала. Клянусь тебе, не знала ничего. Если бы знала — остановила бы. Любой ценой. Мне стыдно. Мне больно. Мне кажется, я схожу с ума. Скажи хотя бы, что ты жива. Пожалуйста."

Отправила. И стала ждать.

Ответ пришёл через два часа:

"Жива. Но мёртвая внутри. Не знаю, что делать, Вика. Не знаю, как жить дальше. И не знаю, можем ли мы быть друзьями. Твоя мать... она не просто увела жениха. Она убила меня."

Я читала эти слова и чувствовала, как рассыпается всё, что было дорого. Детство, где мы с Олей были неразлучны. Юность, где делились секретами и мечтами. Взрослость, где поддерживали друг друга во всём.

И мать, которая одним поступком перечеркнула всё это.

"Встретимся? Поговорим?" — написала я.

"Не могу. Пока не могу. Извини."

Я бросила телефон на кровать и заплакала. По-настоящему, в голос, как плачут, когда понимают — ничего уже не будет как прежде.

А из кухни доносился голос мамы. Она разговаривала по телефону. Смеялась. Весело, беззаботно.

Наверное, с Дмитрием.

И я поняла: мне нужно решить, кто я. Дочь женщины, которая не умеет сочувствовать. Или человек, который может отвечать за поступки своих близких.

Выбор был мучительным. Но выбирать всё равно нужно было.

Решающий разговор

Неделю я собиралась с духом. Неделю репетировала слова, которые хотела сказать маме. Вставала по ночам, ходила по квартире и шептала: "Мам, нам нужно поговорить". Звучало жалко. Как будто я просила разрешения на собственные чувства.

А она... она сияла. Буквально. Помолодела лет на десять, купила новые платья, покрасилась в более яркий цвет. По вечерам долго разговаривала по телефону, хихикала, как школьница. Дмитрий, видимо, был щедр на комплименты.

— Вик, а помнишь, я тебе говорила, что встречу свою любовь? — спросила она в субботу утром, размазывая по тосту джем. — Говорила же! Женское сердце не обманешь.

Я смотрела на неё и не понимала: как можно быть такой счастливой за чужой счёт? Как можно спать спокойно, зная, что твоё счастье — это чьё-то горе?

— Мам, — наконец выдавила из себя. — А ты думаешь об Оле?

Она нахмурилась, как будто я напомнила о чём-то неприятном.

— Что об Оле? Она молодая, переживёт. В её возрасте сердце быстро заживает.

— У неё депрессия, — сказала я тихо. — Её мама звонила вчера. Ольга не выходит из комнаты уже десять дней. Не ест, не спит нормально. Врача вызывали.

Мама остановилась с тостом на полпути ко рту.

— Врача? — в голосе мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Ну... это она театральные штучки закатывает. Привлекает внимание.

— ТЕАТРАЛЬНЫЕ ШТУЧКИ?! — я вскочила так резко, что стул упал. — Мам, ты слышишь себя?! Девочка, которую ты знаешь с пяти лет, лежит и не может встать с кровати! Она планировала свадьбу! Покупала платье! А ты говоришь "театральные штучки"!

— Не кричи на мать! — она тоже встала, глаза сверкали гневом. — Я не виновата, что она так болезненно всё воспринимает!

— НЕ ВИНОВАТА?! — я схватилась за голову. — Мам, ты украла у неё жениха за месяц до свадьбы!

— Я НИЧЕГО не крала! — она стукнула кулаком по столу. — Он САМ пришёл! САМ выбрал! Что, по-твоему, я должна была делать? Прогнать мужчину, который мне нравится?

— ДА! — крикнула я. — ИМЕННО ТАК! Сказать: "Дмитрий, у тебя есть невеста. Моя дочь дружит с ней двадцать лет. Убирайся отсюда!"

Мама засмеялась. Зло, презрительно.

— Наивная дурочка... Мужчины не работают по твоим правилам, Виктория. Если он готов был уйти от неё — значит, она его не устраивала. Я просто оказалась рядом в нужный момент.

— Ты была рядом СПЕЦИАЛЬНО! — я подошла ближе, смотрела ей в глаза. — Ты всегда была рядом, когда у неё появлялись парни! Помнишь, как ты "случайно" встречалась с её Андреем в магазине? Как "случайно" оказывалась на тех же мероприятиях, что и её Сергей? Ты охотилась, мам! Годами охотилась на её мужчин!

Тишина была звенящей. Мама стояла бледная, с яркими пятнами на щеках.

— И что с того? — наконец выдавила она. — Что с того, что я знаю себе цену? Что понимаю, как с мужчинами обращаться?

— При чём тут цена?! — я чувствовала, как слёзы подкатывают к горлу. — Речь не о цене! Речь о том, что ты предала! Не только Олю — меня! Мою дружбу! Мою любовь к тебе!

— Твою любовь?! — она шагнула ко мне. — А где была твоя любовь, когда я одна поднимала тебя? Когда работала на трёх работах, чтобы ты ни в чём не нуждалась? Когда отказывала себе в личной жизни ради тебя?

— Не смей! — я отступила. — Не смей обвинять меня в том, что ты несчастлива! Я не просила жертвовать личной жизнью!

— Не просила?! — её голос стал истерическим. — А кто плакал, когда я знакомилась с мужчинами? Кто закатывал скандалы, если я задерживалась на свиданиях? Кто говорил: "Мам, нам и вдвоём хорошо"?

Удар под дых. Да, было такое. В детстве, в подростковом возрасте. Мне не нравилось делить маму с кем-то. Я привыкла быть центром её мира.

— Мне было десять лет! — закричала я. — ДЕСЯТЬ! Я была ребёнком! А ты — взрослой женщиной! Ты должна была объяснить, научить, а не использовать мою детскую ревность как оправдание!

— Оправдание?! Да я всю жизнь положила на тебя! ВСЮЖИЗНЬ! — она рыдала, размазывая тушь по щекам. — А теперь, когда у меня появился шанс на счастье, ты готова предать меня ради какой-то подружки!

— Она не "какая-то подружка"! — я схватила маму за плечи. — Она моя сестра! Моя семья! Единственный человек, который любил меня просто так, без условий и жертв!

Мама вырвалась, отшатнулась.

— Без условий? — голос стал тихим, опасным. — А условие "выбирай: я или твоя мать" — это не условие?

— Это не Олино условие! — я кричала, чувствуя, как внутри всё рвётся. — Это МОЁ условие! Я не могу жить с человеком, который способен на такое! Не могу просыпаться рядом с тобой и знать, что ты разрушила жизнь моей лучшей подруге!

— Тогда убирайся, — сказала мама холодно. — Раз твоя дружба важнее матери — убирайся к своей подружке. Посмотрим, как долго она тебя терпеть будет.

— Уберусь, — ответила я, вытирая слёзы. — Завтра же уберусь.

— И не возвращайся! — крикнула она мне в спину. — Неблагодарная! После всего, что я для тебя сделала!

Я остановилась в дверях.

— А что ты для меня сделала, мам? — повернулась медленно. — Родила? Кормила? Одевала? Это обязанности, а не подвиги. А вот чему ты меня научила?

Она молчала, тяжело дышала.

— Ты научила меня, что можно брать чужое, если очень хочется. Что чужие чувства не важны, если речь идёт о твоём счастье. Что любовь — это собственность, а не дар. — Голос дрожал, но я продолжала: — Но знаешь что, мам? Я отказываюсь этому следовать. Я выбираю быть другой.

— Другой? — она засмеялась сквозь слёзы. — Святой, что ли?

— Человечной, — ответила я просто. — Просто человечной.

Вышла из кухни и пошла паковать вещи. А из-за спины долетел крик:

— Пожалеешь! Ещё пожалеешь об этом разговоре!

Может быть. Но жалеть о том, что промолчала, было бы хуже.

Намного хуже.

Новая жизнь

Первую неделю в съёмной квартире я ревела каждую ночь. Тихо, в подушку, чтобы соседи не слышали. Днём держалась — ходила на работу, делала покупки, готовила. А ночью накатывало: что я наделала? Как я могла бросить маму? Ведь она действительно всю жизнь на меня положила...

Но потом вспоминала лицо Ольги из того старого фото на моём столе. Мы тогда поступали в институт, обнимались, смеялись. Она была такой счастливой... А теперь лежит дома и не может встать с кровати.

И слёзы высыхали сами собой.

Мама звонила каждый день первые две недели. Сначала кричала в трубку: "Одумайся! Вернись домой немедленно!" Потом голос стал жалобным: "Викочка, доченька, ну что мы делаем? Зачем мы ссоримся из-за посторонних людей?"

Посторонних... Ольга для неё так и осталась посторонней. После двадцати лет.

— Мам, — сказала я ей в очередной разговор, — ты готова извиниться перед Олей? Публично? Готова попросить прощения за то, что причинила ей боль?

Долгое молчание. Потом:

— А что я такого сделала? Полюбила мужчину, который сам ко мне пришёл?

— Тогда нам не о чем говорить.

Повесила трубку. Больше она не звонила.

...

Месяц спустя я набралась храбрости и поехала к Ольге домой. Не звонила, не предупреждала — просто купила её любимые пирожные с кремом и встала под дверью.

Открыла её мама — тётя Лена, которая знала меня с детства. Увидела меня — и лицо стало каменным.

— Здравствуй, Виктория.

— Здравствуйте, тётя Лен... Можно мне... можно с Олей поговорить?

Она долго смотрела на меня. В её глазах была боль — материнская боль за дочь.

— Она не выходит из комнаты уже месяц, — сказала тихо. — Психолога водили, таблетки пьёт. Говорит, что мир рухнул. И знаешь, что больше всего её убивает?

Я молчала, сжимая коробку с пирожными.

— Не то, что жених ушёл. А то, что предала лучшая подруга. Точнее, мать лучшей подруги. Она всё повторяет: "Как же я могла не видеть? Как не понимала, что тётя Таня меня ненавидит?"

Слова били, как пощёчины. Ненавидит... Да, наверное, так и было. Тётя Лена продолжала:

— Ольга говорит, что не может доверять людям. Если мать лучшей подруги способна на такое... то кто вообще может быть надёжным?

Я стояла и чувствовала, как внутри всё сжимается от боли. Мама не просто разрушила одни отношения — она подорвала Олину веру в людей вообще.

— Тётя Лена, — прошептала я, — я не знала. Клянусь, не знала ничего. И когда узнала... я ушла от мамы. Совсем ушла.

Она вздохнула.

— Знаю. Ольга рассказывала. — Помолчала. — Входи. Попробуй поговорить с ней.

Комната Ольги была погружена в полумрак — шторы задёрнуты, только настольная лампа горела тускло. Она лежала на кровати, отвернувшись к стене. Похудела, волосы свалялись...

— Оля? — позвала тихо.

Она не повернулась.

— Принесла тебе пирожные, — продолжала я дрожащим голосом. — Те самые, с кремом, помнишь? Мы их в детстве обожали...

— Уходи, — сказала она глухо.

— Оля, пожалуйста, давай поговорим...

— О чём? — она наконец повернулась. Глаза были красными, опухшими. — О том, как твоя мать планомерно охотилась на каждого моего парня? О том, как я, дура, рассказывала ей о своих чувствах, а она использовала это против меня?

Я присела на край кровати.

— Расскажи мне. Всё расскажи.

И она рассказала. Как мама всегда расспрашивала её о парнях — что любят, о чём мечтают, что их раздражает. Как потом "случайно" оказывалась рядом с ними и демонстрировала именно те качества, которых им не хватало в Ольге. Как с Дмитрием всё было особенно подло — мама узнала, что он мечтает о женщине "с жизненным опытом", которая "понимает мужскую природу".

— Она играла против меня, Вика, — шептала Ольга сквозь слёзы. — Годами играла. А я думала, она меня любит как дочку...

Я слушала и понимала: масштаб предательства намного больше, чем я думала. Это была не импульсивная ошибка — это была система.

— Оля, — сказала я, когда она замолчала, — я написала ей письмо.

— Какое письмо?

— Я объяснила, что больше не считаю её своей матерью. Что рву с ней все отношения. И что если она когда-нибудь встретит меня с детьми — пусть проходит мимо. Я не хочу, чтобы мои дети знали такую бабушку.

Ольга впервые за весь разговор посмотрела на меня внимательно.

— Правда?

— Правда. И знаешь что ещё? Я пошла к психологу. Хочу понять, как я не видела очевидного. Как могла так слепо верить человеку, который способен на такое.

Мы молчали. За окном шумел дождь.

— А теперь что? — спросила Ольга тихо. — Как нам жить дальше?

— Не знаю, — призналась я. — Может быть... медленно? По чуть-чуть учиться доверять снова? И друг другу, и другим людям?

Она кивнула.

— Мне страшно, Вик. Страшно верить кому-то. А вдруг опять предадут?

— А вдруг не предадут? — я взяла её за руку. — Смотри, я же могла промолчать. Сделать вид, что ничего не знаю. Остаться с мамой и жить как ни в чём не бывало. Но не смогла. Потому что ты важнее.

Слёзы текли по её щекам.

— Ты потеряла мать из-за меня...

— Нет, — покачала я головой. — Я потеряла иллюзию о матери. А настоящую мать я никогда не имела. Настоящая мать не способна на такое.

Ольга сжала мою руку.

— Спасибо, — прошептала.

— За что?

— За то, что выбрала меня. За то, что не побоялась остаться одна.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Знаешь, что самое странное? Я не одна. Впервые в жизни я не одна. Потому что научилась различать любовь и манипуляции. А любовь — она не требует жертв.

...

Прошло полгода. Мы с Ольгой встречались каждую неделю. Медленно, осторожно восстанавливали дружбу. Она начала ходить на работу, записалась на танцы, даже улыбаться стала иногда.

А я... я училась жить без чувства вины. Без постоянного ощущения, что кому-то что-то должна. Это оказалось непросто — но удивительно освобождающе.

Мама так и осталась с Дмитрием. Слышала, они даже поженились. Живут в её квартире, той самой, где я выросла. Иногда мне становится грустно — не по маме, а по тому дому, где было детство.

Но потом я смотрю на Ольгу, которая снова может смеяться, и понимаю: некоторые потери — это приобретения. Я потеряла мать, но обрела себя. И это, пожалуй, справедливый обмен.

«Настоящая любовь не разрушает чужое счастье ради своего, — написала я однажды в дневнике. — Она создаёт своё, не отнимая ни у кого. И если человек этого не понимает — он не способен любить по-настоящему. Даже собственных детей.»

Горькая мудрость. Но мудрость, которая делает свободной.