«Папа объявился у песочницы, слёзы пустил — а дверь в семью уже закрыта»

«У горки встретила Андрея: три года “для себя” — теперь он просто дядя»

Да что ж такое...Я сидела на лавочке возле детской площадки, смотрю, как Машка моя на качелях катается, и думаю — а ведь три года уже прошло. Три года, как этот... как Андрей нас бросил. Ну, меня и дочку.

— Мам, смотри, как высоко! — кричит Машка, болтая ножками.

— Смотрю, солнышко, смотрю, — отвечаю я, а сама все думаю... Господи, как же тяжело было поначалу. Помню, как он тогда сказал:

— Слушай, Лен, я не готов к этому всему. К семье, к ребенку... Мне нужно пожить для себя.

Пожить для себя! Ну надо же такое придумать. А я что, не человек? А дочка что, сама себя воспитывать будет? Дура была, что ли, что поверила ему когда-то...

Но ладно, проехали. Сейчас-то мы с Машкой живем нормально. Работаю в салоне красоты, клиентки хорошие попадаются, денег хватает. Квартирку снимаем небольшую, но уютную. Машка в садик ходит, умненькая такая растет, говорливая.

— Мама, а почему у Димки есть папа, а у меня нет? — спрашивает иногда.

И что ей ответить? Что папа у нее есть, просто он... ну, как бы это помягче... козел редкостный? Нет, конечно. Говорю:

— А у нас с тобой все хорошо и так, правда ведь?

И она кивает, обнимает меня крепко-крепко. Золотце мое.

Так вот, сидим мы на этой лавочке, солнышко светит, май месяц, красота кругом. Машка уже с горки съехала, теперь в песочнице копается с другими детьми. А я телефон достала, фотки делаю — память же на всю жизнь.

И тут... Боже мой, не поверите! Иду по дорожке, значит, мужик какой-то. Издалека еще идет, а у меня уже сердце как-то странно забилось. Неужели... Да нет, не может быть. Но походка знакомая, и фигура...

Подходит ближе — точно он! Андрей. Мой бывший муж, отец Машки. Только... Господи, на кого он стал похож! Худой какой-то, осунувшийся, одет кое-как. Джинсы застиранные, куртка потертая. А раньше-то следил за собой, франт был еще тот.

Увидел меня — и как вкопанный остановился. Стоит, глаза вытаращил, рот приоткрыл. А я сижу, спокойная такая, улыбаюсь даже. Потому что знаю — выгляжу я сейчас что надо.

За три года себя в порядок привела, похудела, в спортзал хожу, одеваться научилась. Платье новое на мне, туфли на каблучке, прическа свежая — сама себе в салоне делаю.

— Лена? — говорит он неуверенно. — Это... это ты?

— Я, — отвечаю спокойно. — А ты что тут делаешь?

Подходит ближе, и я вижу — лицо у него какое-то потерянное, глаза красные. Похмелье, что ли? Или вообще... ну, понятно.

— Живу тут недалеко, — бормочет он. — Снимаю комнату в коммуналке. А ты... ты так... ты красивая стала.

Ну спасибо, конечно. Как будто я раньше страшная была. Хотя, если честно, после родов я действительно запустила себя. Некогда было, да и настроения не было следить за собой. А сейчас — другое дело.

— А это... — он смотрит в сторону детской площадки, — это наша Маша?

Наша! Ну надо же, какой нашелся. Три года назад она была только моя, когда ты сваливал. А теперь наша.

— Машенька, — поправляю я. — Ей уже четыре года.

Он смотрит на дочку, и я вижу — глаза у него влажные стали. Машка как раз в этот момент смеется звонко, другого ребенка песком посыпает, играются они там.

— Она... она такая большая уже, — шепчет он. — И красивая. На тебя похожа.

— Ага, — говорю я сухо. — Растет без отца, между прочим. Но ничего, справляемся.

Он вздрагивает, как будто я его ударила. И правильно. Пусть знает.

— Лена, я... я хотел... — начинает он, но я его перебиваю:

— Что хотел? Три года назад хотел пожить для себя. Ну как, пожил?

Смотрю на него внимательно. И вижу — плохо пожил. Очень плохо. Лицо серое, руки трясутся слегка, одежда дешевая. А ведь работал он тогда в хорошей фирме, деньги неплохие получал. Что случилось?

— Лена, можно... можно мне с ней познакомиться? — спрашивает он тихо. — Я ее отец все-таки.

— Отец? — усмехаюсь я. — Отец — это тот, кто воспитывает, кормит, по ночам не спит, когда ребенок болеет. А ты кто? Биологический материал?

Жестко, конечно, сказала. Но справедливо. Пусть знает, что почем.

— Я понимаю, что ты злишься, — говорит он. — Я поступил как свинья. Но я... я изменился, Лена. Я понял, что наделал.

— Понял? — смеюсь я. — Через три года понял? Поздновато, не находишь?

А сама думаю — интересно, что с ним случилось? Почему такой потрепанный? Любопытство, наверное, женское. Хотя какая разница, в общем-то.

— Расскажи, — говорю, — как ты там пожил для себя. Интересно послушать.

Он садится рядом на лавочку, но не близко — чувствует, что не стоит. Умный все-таки, хоть и дурной.

— Первое время думал, что все правильно сделал, — начинает он тихо. — Свобода, никаких обязательств. Снял квартиру, стал встречаться с разными девушками. Тусовки, рестораны, клубы...

— Ну и как? — спрашиваю я, хотя по его виду уже понятно, как.

— Потом на работе проблемы начались. Фирма разорилась, меня сократили. Стал пить больше обычного. Девушки быстро исчезли, когда деньги кончились. Квартиру пришлось съехать, перебрался к другу. Потом и друг надоел...

Классическая история, в общем. Сколько таких я видела — мужики думают, что трава зеленее там, где они не косили. А оказывается, что везде одинаково, только дома-то уже нет.

— И что дальше? — интересуюсь я.

— Дальше... — он вздыхает тяжело. — Дальше понял, что потерял самое главное в жизни. Семью. Тебя. Дочку. Стал искать работу, нашел, правда, не такую хорошую. Пытался завязать с выпивкой. Думал, может, вернуться попробовать...

— Вернуться? — переспрашиваю я и смеюсь. — Серьезно?

— Я знаю, что не имею права просить прощения, — говорит он быстро. — Знаю, что поступил подло. Но может быть... может быть, мы могли бы попробовать сначала? Ради Маши?

Ради Маши! Ну надо же, как ловко. Сначала бросает ребенка, а потом ее же именем прикрывается.

— Слушай, Андрей, — говорю я, поворачиваясь к нему. — А ты знаешь, что Машка в больнице лежала зимой? Пневмония была. Я три недели не отходила от нее, с работы отпросилась. Денег не хватало на лекарства, пришлось у подруг занимать.

Он бледнеет еще больше.

— Я не знал... Почему ты не позвонила?

— Зачем? — удивляюсь я искренне. — Ты же хотел пожить для себя. Вот и жил. А мы справились. Сами.

— Лена, ну пожалуйста... — начинает он, но я встаю с лавочки.

— Машенька! — зову я дочку. — Пора домой!

— Еще чуть-чуть, мам! — просит она.

— Нет, солнышко, уже поздно. Ужинать пора.

Машка вздыхает, но послушно бежит ко мне. Вытираю ей руки влажной салфеткой, отряхиваю песок с одежды. Андрей смотрит на нас, и я вижу — у него слезы на глазах.

— Мама, а это кто? — спрашивает Машка, показывая на него.

Я смотрю на Андрея. Он весь напрягся, ждет, что я скажу. А я думаю — что сказать? Что это твой папа, который тебя бросил? Или что это просто знакомый?

— Это... — начинаю я и вижу, как он надеется. — Это дядя Андрей. Мы с ним раньше знакомы были.

Лицо у него как будто каменеет. Понял, значит.

— Привет, дядя Андрей! — весело говорит Машка. — А у вас есть дети?

— Нет, — отвечает он хрипло. — Нет у меня детей.

— А жалко, — сочувствует Машка. — Дети — это очень хорошо. Правда, мам?

— Правда, солнышко, — говорю я, беру ее за руку. — Пошли домой.

Мы уходим, а он остается сидеть на лавочке. Я оборачиваюсь один раз — сидит, голову в руки уткнул. Жалко его, что ли? Да нет, не жалко. Сам выбрал.

— Мам, а почему дядя Андрей грустный? — спрашивает Машка по дороге.

— Не знаю, доченька, — отвечаю я. — Может, устал.

А сама думаю — вот и встретились мы. И что? Ничего. Жизнь идет дальше. У нас с Машкой все хорошо, мы справляемся. А он... пусть живет, как хочет. Поздно уже что-то менять.

Дома варю ужин, Машка мультики смотрит. Обычный вечер, спокойный. И хорошо. Нам больше никто не нужен.

Только почему-то на душе немного грустно стало. Наверное, от воспоминаний. Но это пройдет. Все проходит.