«Похороны не повод травить: свекровь, оставь мои решения и моё горе в покое»

«Я ему не чужая: сегодня прощаемся без твоих приказов и старых заслуг»

— Не надо было звать этого врача из частной клиники, — сказала Валентина Петровна, поправляя черный платок на голове. — Наш участковый хороший доктор, всю жизнь нас лечит.

Марина молча поставила на стол еще одну тарелку с куличом. Гости потихоньку расходились, оставались только самые близкие. Кухня казалась слишком тесной для такого количества людей, но в зале стоял гроб, и никто не решался там есть.

— Ты что молчишь? — не унималась свекровь. — Денег жалко что ли было на нормальное лечение? Двести тысяч за операцию заплатила, а толку никакого.

— Валентина Петровна, не сейчас, — тихо попросила соседка тетя Клава, но та не слушала.

— Когда же тогда? — Глаза у женщины покраснели, но не от слез, а от злости. — Он же мой сын! Я его родила, выкормила, подняла на ноги! А она... Она только замуж за него вышла.

Марина сжала в руках кухонное полотенце. Хотелось закричать, убежать, спрятаться где-нибудь, но нельзя. Сегодня хоронили Сережу, и она должна держаться.

— Мам, хватит уже, — устало сказал Володя, Сережин младший брат. — Сегодня не время для этого.

— А когда время? — вскинулась Валентина Петровна. — Когда похороним сына, тогда и поговорим, да? Я должна молчать, а она пусть командует? Это мой дом! Сережа здесь родился, здесь и должен лежать!

Марина вздрогнула. Они уже неделю спорили, где делать поминки. Валентина Петровна настаивала на своей двухкомнатной квартире, а Марина предлагала кафе. Но свекровь решила по-своему, как всегда.

— Я пойду проветрю зал, — прошептала Марина и быстро вышла.

В зале было тихо и душно. Запах цветов и ладана смешивался с запахом еды. Сережа лежал в гробу, такой незнакомый в черном костюме. Он никогда не носил костюмы, говорил, что в них неудобно. Предпочитал джинсы и свитера.

— Зачем ты от меня ушел? — прошептала Марина, подходя ближе. — Как же я теперь одна?

За спиной послышались шаги.

— Маринка, не мучайся, — сказала тетя Клава, положив руку на плечо. — Он же не виноват. Болезнь проклятая.

— Она говорит, что я не так лечила его. Что денег пожалела.

— Не слушай ты ее. Горе у женщины, вот и злится. Сын единственный был, свет в окошке.

— А у меня что, не горе? — Марина обернулась, и тетя Клава увидела ее заплаканные глаза. — Мы двенадцать лет прожили. Двенадцать лет! Я за ним ухаживала, когда он болел. Я с работы увольнялась, чтобы по больницам с ним ездить.

— Знаю я, знаю. Хорошая ты жена была.

— А она говорит — чужая. Как чужая? Мы венчались в церкви, у нас дети должны были быть...

Марина замолчала. О детях говорить было больно. Они так мечтали, но не получалось. А потом Сережа заболел, и стало не до того.

Из кухни донеслись приглушенные голоса. Валентина Петровна рассказывала кому-то о том, как Сережа в детстве упал с велосипеда и сломал руку.

— Я сама его в больницу везла, — слышался ее голос. — Ночью, на такси. Врач сказал: хорошо, что быстро привезли, а то бы рука неправильно срослась.

Марина слушала и вспоминала другое. Как Сережа рассказывал ей эту историю, смеясь. Как говорил, что мать перепугалась больше, чем он сам. А врач успокаивал именно ее, а не мальчишку.

— Он всегда был такой смелый, — продолжала свекровь. — В школе за малышей заступался. Драться умел. А потом в армии служил, офицер хороший из него получился.

Марина помнила армейские письма. Сережа писал, что скучает по дому, что хочется борща и картошки с укропом. А еще он писал о девушке Марине, с которой познакомился перед призывом и которую хотел дождаться.

— Мариночка, иди к нам, — позвала из кухни двоюродная сестра Лена. — Валентина Петровна фотографии показывает.

В кухне на столе лежал старый альбом. Свекровь листала страницы и комментировала каждый снимок.

— Вот он в первом классе, — показывала она. — Такой серьезный был. Учился хорошо, пятерки приносил.

Марина села рядом и посмотрела на детские фотографии мужа. Маленький Сережа улыбался с фотокарточек, обнимал плюшевого мишку, строил куличики в песочнице.

— А вот он уже большой, — перевернула страницу Валентина Петровна. — В техникуме учился, на механика. Золотые руки у него были, любую машину починить мог.

— Да, он мне часто помогал с машиной, — тихо сказала Марина. — Никогда не ругался, что я что-то сломала.

Свекровь резко посмотрела на нее.

— Ну и что? Он вообще добрый был. Всем помогал, не только тебе.

Повисло неловкое молчание. Лена кашлянула и попросила показать еще фотографии.

— А вот это уже после армии, — Валентина Петровна показала на снимок, где Сережа стоял в джинсах и кожаной куртке возле мотоцикла. — Красавец был, девчонки с ума по нему сходили.

Марина вспомнила, как познакомилась с Сережей. Он подвозил ее подругу после работы, а она случайно оказалась рядом. Сережа предложил подбросить и ее, и всю дорогу рассказывал смешные истории. Тогда ей показалось, что он самый обаятельный человек на свете.

— Сколько у него девушек было, — вздохнула свекровь. — А он все никого серьезно не воспринимал. Говорил: рано еще жениться, нужно пожить для себя.

— Мам, зачем ты это рассказываешь? — укоризненно сказал Володя.

— А что такого? Правда же. Он долго холостяком ходил. А потом вдруг женился. Я еще удивилась тогда.

Марина почувствовала, как щеки загорелись. Она помнила, как Сережа долго не решался познакомить ее с матерью. Говорил, что она очень принципиальная и может не понять.

— Свадьба хорошая была, — примирительно сказала тетя Клава. — Я помню, такой красивый торт заказывали.

— Торт я заказывала, — поправила Валентина Петровна. — И платье ей покупала. Своих денег у нее не было.

— Я работала, — тихо сказала Марина. — Просто зарплата небольшая была.

— Вот именно. А Сережа хорошо зарабатывал. На заводе его ценили, повышали постоянно.

Марина вспомнила, как они мечтали купить квартиру. Откладывали деньги, считали каждую копейку. А потом Сережа заболел, и все деньги ушли на лечение.

— Он очень хотел детей, — неожиданно сказала она. — Все говорил: вот вылечусь, и заведем малыша.

Валентина Петровна замолчала. Потом закрыла альбом и убрала его в ящик стола.

— Пора накрывать стол, — сказала она. — Скоро батюшка приедет.

Когда все разошлись по делам, Марина осталась одна с Володей. Он курил на балконе, а она мыла посуду.

— Не обижайся на мать, — сказал он, войдя в кухню. — Она сына очень любила. Может, даже слишком.

— Я понимаю, — ответила Марина, не оборачиваясь. — Просто тяжело слушать, что я чужая.

— Ты не чужая. Ты его жена. Была его женой.

— Была, — грустно повторила Марина. — А теперь кто я? Вдова? Звучит так странно.

— Теперь ты часть нашей семьи. Навсегда.

Но Марина знала, что это не так. После похорон она вернется в свою однушку, которую они с Сережей снимали последние годы. Валентина Петровна больше не будет звонить ей по праздникам. Не будет приглашать на дни рождения и Новый год.

Вечером, когда все гости разошлись, а батюшка отслужил панихиду, Валентина Петровна подошла к Марине. Та сидела у гроба и держала в руках Сережину фотографию.

— Завтра хоронить будем, — тихо сказала свекровь. — На Новодевичьем кладбище место есть, рядом с его отцом.

Марина кивнула. Они уже все обсудили с утра.

— И еще... — Валентина Петровна помолчала. — Его вещи заберешь или мне оставить?

— Не знаю пока. Можно я потом решу?

— Можно. Никуда они не денутся.

Женщины стояли рядом, но между ними словно была невидимая стена. Каждая горевала по-своему, каждая считала свое горе самым большим.

— Ты ему чужая, а я — мать, — вдруг прошептала Валентина Петровна, но так тихо, что Марина не была уверена, что правильно расслышала.

Или может быть, просто показалось. От усталости, от горя, от этого бесконечного дня, который никак не хотел заканчиваться.

Марина посмотрела на фотографию в руках. Сережа улыбался с нее молодой, счастливой улыбкой. Такой он был, когда они только поженились. Тогда казалось, что впереди целая жизнь, долгая и радостная.

— Прости меня, — прошептала она, не зная точно, к кому обращается — к мужу или к его матери.

А за окном медленно спускался вечер, и где-то совсем рядом начиналась другая жизнь — без Сережи, без его смеха и теплых рук, без планов на завтра и мечтаний о будущем. Жизнь, в которой нужно было научиться быть просто Мариной, а не Сережиной женой.