«Для дочки — корзинка персиков, для нас — обрезки вонючей кураги и муж-лгун сверху»
«Муж горой за “мамины гостинцы”, пока она не ткнула его носом в рыбный пакет»
Кухня в квартире Ольги и Григория пахла кофе и напряжением. На столе, как нелепый памятник вчерашней ссоре, стоял пластиковый контейнер.
Рядом валялся смятый полиэтиленовый пакет с едва смываемыми рисунками селедки и надписью «Скумбрия атлантическая».
В контейнере лежали порезанные кусочки кураги и инжира, привезенные из Армении Зоей Анфимовной.
Вчера вечером, вернувшись из отпуска, свекровь привезла родственникам гостинцы.
Для своей дочери, живущей в другом городе, – цельные, отборные персики и абрикосы, аккуратно упакованные в красивую корзинку.
Для сына Гриши, его жены Ольги и восьмилетнего внука Миши – сухофрукты. Но не просто сухофрукты.
Они были порезаны, словно обрезки, и сложены... в тот самый пакет из-под рыбы.
Пакет, который пожилая женщина, видимо, сочла подходящей тарой "для родных".
Ольга, увидев подношение, едва сдержала гримасу отвращения. Запах рыбы, въевшийся в полиэтилен, смешивался со сладковатым ароматом кураги, создавая тошнотворный коктейль.
Миша, потянувшийся было к необычному угощению, наморщил маленький носик:
– Мам, пахнет рыбкой... Фу...
– Не будем это есть, солнышко, – тихо сказала Ольга, убирая пакет подальше.
Она переложила содержимое в чистый контейнер, но осадок от гостинца остался.
Григорий, наблюдавший эту сцену, нахмурился. Зоя Анфимовна ничего не видела, она быстро передала "презент" и уехала, сияя от сознания выполненного долга.
– Оль, ну что ты? – начал Григорий, но его раздражение все равно пробивалось сквозь попытку быть нейтральным. – Мама везла же, старалась! Издалека привезла! Неудобно как-то...
– Старалась? – Ольга повернулась к нему, глаза горели обидой и усталостью от вечного неравенства. – Старалась для дочки – целые фрукты в корзинке, а для нас – сушеные обрезки в пакете от селедки? Это унизительно, Гриша! И Миша есть это не станет, я – тем более. Зачем?
– Унизительно?! – Григорий вспыхнул, ему было проще злиться на жену, чем признать постыдную правду о поступке матери. – Она же пожилой человек! У нее свои понятия! Надо быть выше, проще относиться ко всему! Она же хотела как лучше!
– Как лучше для кого, Григорий? – холодно спросила Ольга. – Для нас? Или для себя, чтобы отчитаться, что "гостинцы всем привезла"? Посмотри на это! – она ткнула пальцем в контейнер. – И скажи честно, ты бы это съел?
Григорий замолчал. Он посмотрел на порезанные кусочки сушеных фруктов. На ум невольно пришла аккуратная корзинка для сестры.
Его гнев начал уступать место неловкости и досаде. Он буркнул что-то невнятное про "предрассудки" и ушел в гостиную, хлопнув дверью.
К контейнеру он так и не притронулся. Миша, напуганный ссорой, тихо пошел в свою комнату.
Следующее утро не принесло в семью мира. Ольга, первой вставшая, готовила на кухне завтрак.
Ее взгляд снова упал на злополучный контейнер, стоявший на столе. И тут она заметила: он был по-прежнему полон и совершенно нетронут.
Григорий, так яростно защищавший материнский жест и упрекавший ее в неблагодарности, сам не съел ни кусочка.
Горькая усмешка тронула губы Ольги. Когда Григорий, помятый и не выспавшийся, зашел на кухню за кофе, она не удержалась.
Спокойно, почти монотонно, глядя прямо на него, она произнесла ключевую фразу, ставшую последней каплей:
– Ну что, Гриша? Мама везла гостинцы... а ты отказываешься? Нет, нет, так нельзя! Съешь хотя бы парочку.
Все вчерашнее напряжение, его собственное лицемерие, его нежелание признать правду – все это обрушилось на Григория в один миг.
Он покраснел, потом побледнел. Его глаза метнулись от лица жены к контейнеру, полному нетронутых сухофруктов – немого свидетельства его собственной брезгливости и лжи.
– Да пошло оно все! – вырвалось у него хрипло.
Он резко схватил контейнер и смятый рыбный пакет. Не глядя на Ольгу, муж крупными шагами прошел в прихожую и швырнул все в ведро, а потом, не останавливаясь, схватил ведро и вышел на лестничную клетку к мусоропроводу.
Громкий хлопок люка прозвучал как точка в этой неприглядной ситуации. Вернувшись, он поставил ведро на месте и удрал в гостиную.
Днем раздался звонок в дверь. Ольга открыла и увидела на пороге Зою Анфимовну.
– Здравствуйте, родные! – весело проговорила свекровь, проходя в прихожую. – Забежала на минутку, по пути. Ну как, гостинцы мои? Понравились? Инжирчик-то армянский, самый сладкий! Курага – объедение!
Григорий, услышав голос матери, вышел из комнаты и мгновенно натянул маску сыновней почтительности.
Однако в глазах мелькнула паника. Он бросил быстрый взгляд на стол, где еще утром стоял злополучный контейнер.
– Мам, привет! – заговорил неестественно громко и быстро Григорий, перекрывая Ольгу, которая уже открыла рот. – Спасибо огромное! Очень! Очень вкусные! Мы все... ммм... с удовольствием съели! Прям вчера же, едва ты уехала! Миша особенно хвалил! Правда, Миш? – он обернулся к сыну, который робко выглядывал из своей комнаты, надеясь, что мальчик его поддержит хотя бы кивком.
Миша, застигнутый врасплох, растерянно промолчал. Зоя Анфимовна засияла еще ярче:
– Ну вот и славно! Я же говорила – деликатес для любимых! Рада, что понравилось, а то я переживала, пакетик... ну, знаете, он случайный был под рукой... из-под рыбы, но фрукты-то чистые, я же их сама резала!
Ольга стояла как вкопанная. Ее лицо было каменным. Всю вчерашнюю обиду, унижение, лицемерие мужа, вылившееся в эту наглую ложь прямо сейчас – все это поднялось комом в горле.
Она видела, как Григорий умоляюще смотрел на нее, моля промолчать, но молчать было уже невозможно.
– Зоя Анфимовна, – сказала Ольга четко и холодно, глядя не на свекровь, а прямо в глаза мужу, – фрукты никто не ел. Ни Миша, ни я. И Григорий тоже не притронулся. Он утром выбросил их в мусоропровод вместе с тем самым пакетом из-под рыбы. Запах был... непреодолимый...
Наступила мертвая тишина. Зоя Анфимовна замерла с приоткрытым ртом, ее сияние погасло, сменившись сначала недоумением, а потом обидой и гневом. Она перевела взгляд с Ольги на сына.
– Гриша?! Это правда?! – голос женщины задрожал. – Ты... выбросил?! Мои гостинцы?! Зачем?! Я же старалась!
Григорий стал багровым. Весь его гнев, весь стыд, вся ярость от разоблачения обрушилась не на мать, а на жену. Его лицо исказилось.
– Да ты что?! – зашипел он на Ольгу, игнорируя вопрос матери. – Тебе обязательно было вот так?! При маме?! Подлить масла в огонь?! Надо было просто промолчать! Мама же старалась! А ты... ты всегда должна уколоть! Всегда испортить!
Он не видел растерянности и обиды матери. Он видел только предательство жены, которая осмелилась выставить его лжецом и неблагодарным сыном перед тем, чье одобрение ему было так важно.
– Я... я не для того... – начала было Зоя Анфимовна, но Григорий уже не слушал.
Он резко развернулся и, не глядя ни на кого, тяжело зашагал обратно в гостиную, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.
Зоя Анфимовна растерянно пожала плечами и, развернувшись, быстро выскользнула за дверь.
Около недели Григорий с обиженным видом ходил по квартире и не разговаривал с женой.
Единственное, на почве чего они пересекались, так это реплик по поводу сына Миши.
Григорий был очень зол на жену за то, что Ольга не сдержалась и вывалила на его мать всю правду о гостинцах.
Он же, как и всегда, хотел вывернуться и не быть ни в чем виноватым, чтобы потом не получать от матери косые взгляды и укоры.
Зоя Анфимовна, действительно, слегка обиделась за то, что ее гостинец был отправлен в мусоропровод.
Она даже осуждала сына за то, что он вообще взял пакет, раз чувствовал рыбный запах.
- Я бы сама тогда все съела, - ворчала на Григория мать.
Однако очень быстро ее обида прошла, и она снова стала общаться с ним как ни в чем не бывало.