«Королева помойного трона: как старая дрянь решила выгнать сироту и сама вылетела на улицу»

«Сахара нет, совести тоже: семейный гадюшник в сталинке»

Регина Львовна пила чай так, словно это было священнодействие, а не простое поглощение кипятка с бергамотом. Её мизинец не оттопыривался — это было бы вульгарно, — но вся её осанка за старым дубовым столом кричала о том, что она делает этому миру одолжение самим фактом своего существования.

— Сахара нет, — заметила она, не повышая голоса. Она смотрела не на сахарницу, а в окно, где серый ноябрьский дождь смывал краски с московских улиц.

Алиса, стоявшая у раковины, вздрогнула. В этом доме она вздрагивала от любого звука уже три года.

— Я сейчас схожу, Регина Львовна. Извините, не уследила.

— "Не уследила", — эхом повторила свекровь, и в её тоне сквозила ледяная жалость. — Ты вообще мало за чем следишь, милая. Хаос в голове — хаос в доме. Это, видимо, генетическое. Детдомовское воспитание не вытравить никакими университетами.

Алиса сжала губку для посуды так, что пальцы побелели. Она привыкла. Она выработала иммунитет к слову «детдомовская», как вырабатывают иммунитет к яду — принимая его малыми дозами каждый день.

— Я быстро, — тихо сказала она.

— Сядь, — вдруг рявкнула Регина. Резко, как удар хлыста.

Алиса замерла. За столом сидел и её муж, Виталик. Ему было тридцать два, но рядом с матерью он выглядел на двенадцать. Он увлеченно ковырял вилкой в омлете, стараясь стать невидимым. Он любил Алису, правда любил, но маму он боялся на каком-то животном, подкорковом уровне.

— Виталик, скажи своей жене, чтобы она села, — процедила Регина Львовна, наконец соизволив повернуть голову с идеально уложенной седой прической в сторону невестки.

— Алис, ну сядь, пожалуйста, — промямлил муж.

Алиса села на край стула. Квартира, в которой они жили, была музеем погибшей империи. Высокие потолки сталинки на Кутузовском, лепнина, покрытая слоем многолетней копоти, тяжелые бархатные шторы, пахнущие нафталином и дорогими, но просроченными духами "Клима". Всё здесь кричало о былом величии рода, к которому Алиса, по мнению свекрови, прилипла как грязный пластырь.

— У нас состоится серьезный разговор, — Регина Львовна отодвинула чашку. Фарфор звякнул о блюдце. Тончайший кузнецовский фарфор, единственное, что у неё осталось целым. — Ситуация становится невыносимой.

— О чем вы? — спросила Алиса.

— О деньгах, разумеется. О чем же еще говорят нищие с богатыми? — Регина усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Виталик потерял премию. Снова. А мои лекарства подорожали вдвое. Содержание этой квартиры требует средств, которых у нас нет.

Алиса знала это. Она знала это лучше, чем кто-либо. Именно её зарплата скромного переводчика уходила на продукты, коммуналку и бесконечные капризы Регины Львовны. Но свекровь всегда подавала это так, словно Алиса платит "дань" за право дышать воздухом этой "элитной" квартиры.

— Я могу взять подработку, — предложила Алиса.

— Подработку? — Регина рассмеялась. Сухой, каркающий звук. — Твои копейки нас не спасут. Нет, милая. Мы приняли решение.

Виталик опустил глаза в тарелку. Алиса почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Какое решение?

— Эта квартира слишком велика для троих, если один из троих — балласт, — Регина выпрямилась, и в её глазах блеснул торжествующий огонь. — Я нашла жильца. Сын моей старой подруги, дипломат, ищет комнату в центре. Он готов платить в валюте. Очень приличную сумму.

— Но у нас нет свободной комнаты, — нахмурилась Алиса. В трешке одна комната была гостиной-музеем, во второй спала Регина, в третьей — они с Виталиком.

— Именно, — кивнула свекровь. — Поэтому ты съезжаешь.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как тикают огромные напольные часы в коридоре.

— Виталик? — Алиса посмотрела на мужа.

Тот мучительно покраснел, но глаз не поднял.

— Алис, ну ты пойми... Это временно. Маме нужны лекарства, санаторий. А у тебя... ну, ты же привычная. Можешь снять койку где-нибудь в Бибирево, пока всё не наладится. Мы будем видеться по выходным.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не сердце — оно было разбито давно. Ломалась та самая перегородка, которая сдерживала её истинную натуру. Та, что позволяла ей три года играть роль серой мышки.

— То есть, вы выгоняете меня на улицу? — уточнила она. Голос её звучал странно ровно.

— Не драматизируй, сиротка, — фыркнула Регина Львовна. — Ты должна быть благодарна, что пожила в приличном обществе. Но хорошего понемножку. У тебя неделя на сборы. Хотя, что там собирать? Твои тряпки поместятся в один пакет.

Регина победила. Она наконец-то избавилась от "плебейки", сохранив при себе удобного сына и получив деньги от жильца. Она потянулась к остывшему чаю, чувствуя себя хозяйкой положения, царицей горы.

В этот момент в прихожей раздался звонок домофона.

— Кого там черт принес? — поморщилась Регина. — Виталик, открой.

— Не надо, — сказала Алиса. Она не встала. Она откинулась на спинку стула и впервые за три года посмотрела свекрови прямо в глаза. Не снизу вверх, а в упор. — Это ко мне.

— К тебе? В мой дом? — Регина задохнулась от возмущения.

Алиса достала из кармана домашнего кардигана смартфон. Экран засветился, отображая уведомление о доставке.

— Видишь ли, Регина Львовна, — начала Алиса, и её голос изменился. Из него исчезли дрожащие нотки, исчезла просительность. Появился металл. — Есть одна вещь, о которой я не упоминала. Ты так любила тыкать меня носом в то, что я сирота, что забыла поинтересоваться, чьим именно ребенком я была.

Дверной звонок тренькнул настойчиво. Алиса жестом остановила вставшего было Виталика.

— Мой отец не был алкоголиком, как ты любила фантазировать своим подругам по телефону. Он был очень, очень осторожным человеком. И когда они с мамой погибли, всё перешло в трастовый фонд. Доступ к которому я получила ровно вчера. В день моего двадцатипятилетия.

Регина замерла с чашкой у рта.

— И что? — презрительно скривилась она, хотя в глазах мелькнула тень беспокойства. — Думаешь, пара миллионов рублей сделают тебя ровней мне? Порода не покупается, деточка.

— Порода — нет. А вот долги — да.

Алиса встала и пошла открывать дверь. Через минуту она вернулась с плотным конвертом в руках. За ней маячил курьер, который, получив подпись, быстро исчез.

Алиса бросила конверт на стол. Он проскользил по лакированной поверхности и ударился о локоть Регины Львовны.

— Что это? — спросил Виталик.

— Это, любимый, история болезни вашей семьи. Финансовой болезни, — Алиса села обратно, но теперь она казалась выше ростом. — Регина Львовна, вы ведь заложили эту квартиру четыре года назад, чтобы покрыть долги вашего покойного мужа-игрока? А потом взяли еще один кредит, под бешеные проценты, чтобы платить по первому?

Лицо свекрови стало цвета старой побелки.

— Откуда ты... Это частная информация!

— Банк собирался выставить квартиру на торги в следующий понедельник. Вы молчали, надеясь на чудо? Или на того самого "дипломата"? — Алиса усмехнулась. — Дипломата не существует, правда? Вы просто хотели выгнать меня, чтобы сдать комнату хоть кому-то и оттянуть конец.

— Я... — Регина хватала ртом воздух.

— Но торгов не будет. Я выкупила ваш долг. Полностью. Со всеми пенями и штрафами.

Алиса положила руку на конверт.

— Юридически, с сегодняшнего утра, собственником этой квартиры являюсь я. А вы, Регина Львовна, и ты, Виталик, — здесь больше не прописаны. Право собственности перешло ко мне вместе с закладной.

В комнате стало так тихо, что звук капающей воды из крана казался грохотом.

— Это ложь, — прошептала свекровь. — Ты врешь, дрянь.

— Открой конверт, — равнодушно предложила Алиса. — Там выписка из Росреестра и уведомление о переходе прав.

Виталик дрожащими руками разорвал бумагу. Пробежал глазами по строкам. Его лицо вытянулось.

— Мам... Это правда. Тут написано... Владелец: Алиса Андреевна Воронова.

Алиса посмотрела на часы.

— Итак. Баланс изменился. Теперь я решаю, кто здесь живет, а кто — балласт.

Она перевела взгляд на свекровь, которая, казалось, постарела на десять лет за одну минуту.

— У вас неделя на сборы, Регина Львовна. Хотя, что вам собирать? Ваши старые платья и этот безвкусный фарфор? Ах да, фарфор оставьте. Он мне нравится.

Алиса встала, подошла к чайнику, налила себе кипятка — прямо в любимую чашку свекрови, которую та отставила — и добавила:

— Сахара, кстати, действительно нет. Виталик, сходи в магазин. И захвати коробки для маминых вещей.

Она сделала глоток, глядя на ошеломленную женщину, которая еще пять минут назад считала себя королевой. Игра началась.

Тишина в кухне перестала быть звенящей и стала вязкой, как прокисший кисель. Виталик, сгорбившись, натягивал куртку в прихожей, чтобы идти за коробками. Дверь за ним хлопнула — негромко, виновато.

Регина Львовна осталась сидеть. Она сжимала руки в замок так сильно, что крупные кольца с фальшивыми рубинами впивались в дряблую кожу.

— Это мошенничество, — наконец выдавила она. — Ты подделала документы. Мой адвокат, Аркадий Ильич, сотрет тебя в порошок.

Алиса медленно размешивала несуществующий сахар в чашке. Ей нравился этот звук. Металлический звон ложки о фарфор звучал как погребальный колокол по старой жизни.

— Звоните, — кивнула она на телефон, лежащий на столе. — Аркадию Ильичу. Прямо сейчас. На громкую связь.

Регина замешкалась. В ее глазах мелькнул страх затравленного зверя, понимающего, что блеф не сработал. Но гордость — этот стальной корсет, державший ее десятилетиями, — не позволяла сдаться сразу. Она схватила трубку, дрожащими пальцами набрала номер.

Гудки. Длинные, тягучие.

— Алло? — раздался в динамике мужской голос, усталый и раздраженный. — Регина? Слушай, я же просил не звонить, пока не погасишь задолженность за прошлый суд.

Алиса улыбнулась. Едва заметно, уголками губ.

— Аркадий, это срочно! — взвизгнула свекровь. — Эта девка... моя невестка... она утверждает, что выкупила закладную! Она говорит, квартира ее!

Пауза на том конце провода длилась вечность.

— А, — протянул адвокат, и голос его странно потеплел. — Так это была она? Госпожа Воронова?

Регина побледнела.

— Ты... ты знаешь?

— Регина, дорогая, банк продает долги тому, кто платит. Твой долг был «токсичным» активом. Если Алиса Андреевна его закрыла, значит, она — новый кредитор. И если она уже переоформила право собственности через взыскание залога... — он хмыкнул. — Тебе лучше быть с ней повежливее. У меня все, я занят.

Гудки.

Регина выронила телефон. Он с грохотом упал на стол, рядом с тем самым конвертом.

— Алиса Андреевна, — медленно проговорила Алиса, пробуя свое имя на вкус в этих стенах. — Звучит неплохо, правда? Лучше, чем «эй ты» или «детдомовка».

— Откуда у тебя такие деньги? — прошептала свекровь. Теперь она смотрела на невестку не как на грязь, а как на опасное, ядовитое насекомое, которое оказалось в ее постели. — Ты сказала, фонд... Но такие суммы...

Алиса встала и подошла к окну. Дождь усилился, превращая Москву в размытое акварельное пятно.

— Мой отец был одним из первых разработчиков систем кибербезопасности в девяностых. Он продал патент за границу за два месяца до аварии. Деньги лежали на счетах, обрастали процентами, пока я ела перловку в интернате и носила обноски. Управляющие фондом были честными людьми. Они ждали даты.

Она повернулась к свекрови.

— Знаете, почему я вышла за Виталика?

Регина молчала. Ей, кажется, впервые в жизни было нечего сказать.

— Я искала не деньги. Денег у меня хватало, хотя я не могла ими пользоваться до 25 лет. Я искала семью. Тепло. То, чего у меня никогда не было. Виталик казался мне мягким, добрым. А вы... — Алиса обвела взглядом кухню. — Вы казались мне хранительницей очага. Строгой, но справедливой матроной из старых книг. Я думала, если я буду хорошей, покорной, полезной — вы меня полюбите.

Алиса подошла к столу вплотную, нависая над сидящей женщиной.

— Но я ошиблась. Три года я была для вас бесплатной прислугой и грушей для битья. Вы не семья. Вы — паразиты. Эмоциональные и финансовые.

В замке заскрежетал ключ. Вернулся Виталик. Он ввалился в кухню, мокрый, с охапкой картонных коробок из ближайшего супермаркета. С них капала вода на паркет.

— Алис, я принес... — он замялся, переводя взгляд с бледной матери на спокойную жену. — Слушай, может, не надо так резко? Маме плохо. Давай обсудим... Ну, мы же богаты теперь, да? Зачем нам ссориться? Купим маме однушку где-нибудь, а сами...

Алиса рассмеялась. Громко, искренне. Этот смех напугал Виталика больше, чем крики.

— «Мы» богаты? — переспросила она. — Нет, Виталик. Богата я. А ты — банкрот. У тебя нет ничего. Даже работы толком нет, ты там числишься только благодаря связям отца, которые тоже скоро иссякнут.

Она подошла к мужу и взяла одну из коробок.

— Ты спрашивал, кто останется в доме. Я приняла решение.

Виталик расцвел надеждой. Регина Львовна подняла голову, в ее глазах тоже затеплился огонек — а вдруг пронесет? Вдруг «сиротка» сейчас растает, вспомнит о христианском милосердии?

— В этом доме останутся только те, кто умеет работать и приносить пользу, — отчеканила Алиса. — Виталик, ты остаешься.

Муж выдохнул, чуть не уронив остальные коробки.

— Слава богу! Зайка, я знал...

— На испытательный срок, — перебила Алиса. — Один месяц. Ты будешь спать в гостиной. Готовить, убирать и выполнять мои поручения. Если справишься — обсудим твое будущее. Если нет — пойдешь вслед за мамой.

— Вслед за... мамой? — Виталик побледнел. — А мама?

— А Регина Львовна отправляется в самостоятельное плавание. У нее есть пенсия. Есть, я полагаю, какие-то украшения, которые она не успела заложить. Этого хватит на съем комнаты в Подмосковье.

— Ты не посмеешь! — Регина вскочила. Стул с грохотом опрокинулся. — Это мой дом! Я здесь родилась! Я здесь умру! Я никуда не поеду!

— Тогда я вызываю полицию, — Алиса снова достала телефон. — Незаконное проникновение в чужое жилище. У меня все документы на руках. Вы хотите, чтобы вас выводили под руки соседи? Чтобы вся Кутуза видела, как великую Регину Львовну сажают в «бобик»?

Регина замерла. Публичный позор для нее был страшнее смерти, страшнее бедности. Алиса знала это. Она била точно в цель.

— Виталик! — взвизгнула мать. — Сделай что-нибудь! Ты мужчина или тряпка?! Она выгоняет твою мать!

Виталик стоял посреди кухни, прижимая к груди мокрый картон. Он смотрел на Алису — красивую, властную, с миллионами за плечами. И на мать — старую, злобную, разоренную. Вся его жизнь была подчинением матери. Но инстинкт самосохранения оказался сильнее.

— Мам... — промямлил он. — Ну, формально она права... Документы... Ты же сама заложила квартиру...

— Предатель! — выплюнула Регина.

— У вас есть время до вечера, — сказала Алиса, глядя на настенные часы. — Я не хочу ждать неделю. Я передумала. Виталик, помоги маме собрать вещи.

— Что? — Виталик опешил.

— Ты слышал. Бери коробки и иди в ее комнату. Собирай всё: одежду, иконы, фотографии. Фарфор, так и быть, запакуй аккуратно. Если к шести вечера комната не будет пустой, я выброшу вещи в окно.

Алиса развернулась и пошла к выходу из кухни.

— И, Виталик, — бросила она через плечо. — Старайся. Это твое первое задание. От того, как быстро ты соберешь маму, зависит, будешь ли ты ночевать сегодня под крышей или на вокзале.

Она вышла в коридор и направилась в гостиную — ту самую, "музейную" комнату, куда ей раньше запрещалось заходить без спроса. Она толкнула тяжелые двери.

Внутри пахло старой пылью и увяданием. Алиса подошла к окну и с силой дернула тяжелую бархатную штору. Ткань затрещала, карниз жалобно скрипнул, и штора рухнула на пол, подняв облако пыли.

В комнату ворвался серый дневной свет. Он безжалостно высветил потертости на паркете, трещины на потолке и дешевизну "антикварной" мебели. Магия аристократизма развеялась. Осталась только грязная квартира, требующая ремонта.

Из спальни свекрови доносились крики, проклятия и звук рвущегося картона. Алиса села в кресло — то самое, любимое кресло покойного свекра, — и закрыла глаза.

Она не чувствовала радости. Только глубокое, холодное удовлетворение. Справедливость свершилась. Но она знала, что это только начало. Виталик предал мать за пять минут ради комфорта. Как быстро он предаст Алису, если ветер переменится?

Впрочем, это уже не имело значения. Теперь ветром управляла она.

В кармане вибрировал телефон. Алиса достала его. Сообщение от управляющего фондом: "Алиса Андреевна, транш прошел. Остаток средств доступен. Подыскивать вам варианты недвижимости в Европе, как вы просили?"

Алиса начала печатать ответ, но остановилась, услышав звон разбитого стекла из коридора.

— Криворукий идиот! — вопила Регина. — Это была ваза девятнадцатого века!

— Мама, не ори! — впервые в жизни огрызнулся Виталик. — Сама неси, раз такая умная!

Алиса стерла набранный текст и написала новый: "Нет. Пока я остаюсь в Москве. У меня здесь ремонт. Капитальный ремонт всей жизни".

Она нажала «Отправить» и стала слушать, как рушится семья, которой никогда не было.

Месяц прошел не как тридцать дней, а как тридцать лет каторги. По крайней мере, так это выглядело по лицу Виталика.

Квартира на Кутузовском изменилась до неузнаваемости. Исчезли тяжелые портьеры, пыльные ковры и бесконечные статуэтки пастушек. Стены теперь были ослепительно белыми, пол — матовым, а мебель — пугающе минималистичной. «Скандинавский склеп», — так про себя называл это Виталик, натирая шваброй и без того стерильный паркет.

Алиса сидела за новым стеклянным столом, работая за ноутбуком. Она почти не разговаривала с мужем. Она отдавала приказы. Тихим, спокойным голосом, от которого у Виталика потело между лопаток.

— Виталик, ты пропустил пятно у плинтуса, — не поднимая головы от экрана, заметила она.

— Да, зайка, сейчас, — он метнулся к углу.

Он похудел, осунулся и стал дерганным. Его "испытательный срок" подходил к концу, и он чувствовал себя канатоходцем над пропастью. Но самое страшное было не в швабре. Самое страшное было в телефоне, который он прятал в кармане треников.

Мама звонила каждый день. Сначала с проклятиями, потом с рыданиями, а последнюю неделю — с холодными, деловыми инструкциями. Она жила в какой-то комнатушке в Орехово-Зуево, которую сняла на остатки пенсии, и ненависть питала её лучше любой еды.

— Ты должен открыть дверь, Виталик, — шипела она в трубку сегодня утром, пока Алиса принимала душ. — Сегодня в три. У меня есть план. Мы вернем всё.

— Мам, она сумасшедшая, — шептал Виталик. — У нее везде камеры. Она нас уничтожит.

— Не будь тряпкой! Я нашла человека. Он объяснит твоей зарвавшейся сиротке, как уважать старших. Просто открой чертову дверь.

И сейчас, когда стрелки часов приближались к трем, Виталик дрожал. Он смотрел на Алису — такую чужую, холодную и пугающе красивую в своей новой власти — и понимал, что боится её до смерти. Но маму он боялся дольше. Привычка подчиняться Регине Львовне въелась в его ДНК.

В 15:00 домофон молчал. Виталик выдохнул. Может, пронесло? Может, мама просто пугала?

Но тут в дверь квартиры постучали. Не позвонили, а именно постучали — тяжело, увесисто, по-хозяйски.

Алиса подняла голову. В её глазах не было удивления.

— Открой, Виталик. Это, наверное, к тебе.

— К-ко мне? — он сглотнул. — Я никого не жду.

— Открой, — повторила она. В голосе лязгнул затвор.

Виталик на ватных ногах пошел в прихожую. Щелкнул замком.

На пороге стояла Регина Львовна. Она изменилась. Исчезла её салонная укладка, пальто было потертым, а на ногах — дешевые ботинки. Но взгляд горел фанатичным огнем инквизитора.

За её спиной стоял мужчина. Шкаф в кожаной куртке, с лицом, не обезображенным интеллектом, но явно знакомым с боксом. И с уголовным кодексом — в качестве обвиняемого.

— Здравствуй, сынок, — Регина оттолкнула Виталика и шагнула в квартиру. — Господи, во что она превратила наш дом? Это же операционная!

— Мама... — пролепетал Виталик. — Мама, уходите, она вызовет полицию...

— Не вызовет, — хмыкнул амбал за спиной Регины, закрывая за собой дверь и поворачивая защелку. — Мы просто поговорим. По-семейному.

Они прошли в гостиную. Алиса даже не встала. Она закрыла крышку ноутбука и сплела пальцы в замок.

— Регина Львовна, — кивнула она. — Выглядите... аутентично. Вам идет стиль "городская сумасшедшая".

— Заткнись, дрянь, — прошипела свекровь. — Думала, ты самая умная? Купила бумажки, выгнала меня? Но ты забыла одну вещь. Виталик — мой сын. И пока он твой муж, половина твоих активов — спорное имущество.

— Это вам сказал юрист из перехода? — Алиса перевела взгляд на амбала. — А это, я полагаю, ваш юридический консультант?

— Это Валера, — торжествующе улыбнулась Регина. — Валера умеет убеждать. Мы пришли за компенсацией. Ты сейчас перепишешь на Виталика половину квартиры. Дарственную. Прямо сейчас. У Валеры есть бланк. И тогда мы, может быть, не станем портить твое личико.

Виталик вжался в стену.

— Мам, не надо... Это уголовка...

— Молчи! — рявкнула мать. — Я возвращаю тебе дом, идиот!

Алиса вздохнула. Это был не вздох страха, а вздох глубокой, вселенской скуки.

— Виталик, — тихо сказала она. — Ты ведь знал, что они придут? Ты отключил сигнализацию на входе час назад. Я видела лог системы.

Виталик побелел.

— Алис, я... она моя мать... она сказала, что просто поговорит...

— Ты выбрал, — кивнула Алиса. — Я дала тебе месяц, чтобы ты перестал быть сыном своей мамочки и стал мужчиной. Но ты просто сменил хозяйку. Ты ползал передо мной, но продолжал служить ей. Ты безнадежен.

Она встала. Валера шагнул к ней, поигрывая кулаками.

— Сядь, краля. Пиши давай.

— Знаете, — сказала Алиса, глядя сквозь громилу. — В детдоме нас учили драться за еду. Но мой отец... он оставил мне не только деньги. Он оставил мне паранойю. И друзей.

Она нажала одну кнопку на смартфоне.

В ту же секунду дверь в бывшую комнату Регины (которая теперь стояла пустой) распахнулась. Оттуда вышел человек.

Это был не Валера. Это был мужчина лет сорока, в дорогом сером костюме, который сидел на нем так, словно под пиджаком была скрытая кобура. Он был абсолютно лысым, а через всё лицо шел тонкий, едва заметный шрам.

Виталик ойкнул. Регина замерла. Валера, который только что чувствовал себя королем горы, вдруг сдулся, как проколотый мяч.

— Добрый день, — голос мужчины был тихим, как шуршание песка, но от него мороз шел по коже. — Алиса Андреевна, это и есть "угроза"?

— Привет, Костя, — улыбнулась Алиса. — Да. Это Регина Львовна и её... инструмент убеждения.

Костя — Константин Германович, глава службы безопасности фонда, который хранил деньги Алисы, — лениво подошел к Валере.

— Валера "Кирпич"? — уточнил он. — Ты же вроде на условном? Судья Петрова очень расстроится, узнав, что ты занимаешься вымогательством в особо крупных.

Амбал побледнел. В криминальном мире Москвы были люди, которых знали все. И люди, на которых работали такие, как Костя, стояли намного выше уличных вышибал.

— Я не знал... — пробасил Валера, делая шаг назад. — Бабка сказала, тут семейная разборка. Я не при делах.

— Вон, — шепнул Костя.

Валеру сдуло ветром. Дверь хлопнула.

В комнате остались трое: Алиса, Костя и дрожащие родственники.

— Ну что, — Алиса подошла к свекрови. Теперь баланс сил был окончательным. — Твой туз бит, Регина. Твой сын предал тебя, когда впустил в дом, надеясь, что ты сделаешь грязную работу, а он останется чистеньким. И он предал меня, потому что сговорился с тобой.

— Что ты сделаешь? — прохрипела Регина. — Убьешь нас?

— Фу, как грубо, — поморщилась Алиса. — Мы же в приличном обществе. Костя, документы готовы?

— Да.

Константин выложил на стол папку.

— Час назад эта квартира была продана, — сказала Алиса. — Я не хочу здесь жить. Эти стены пропитаны вашей злобой и неудачливостью. Я продала её. Очень выгодно.

— Кому? — пискнул Виталик.

— Компании, которая занимается организацией хостелов для трудовых мигрантов. Здесь будет общежитие. Кровати в два яруса, сорок человек на сто квадратных метров. Думаю, соседи будут в восторге.

Регина схватилась за сердце. На этот раз по-настоящему. Дом её предков, её гордость, превратится в ночлежку.

— А теперь — убирайтесь, — Алиса посмотрела на часы. — У новых владельцев ключи будут через двадцать минут. Вещей ваших здесь нет. Виталик, твой чемодан я выставила на лестничную клетку еще утром. Ты просто не заметил.

— Алис... а как же мы? — Виталик попытался схватить её за руку, но Костя перехватил его запястье. Не больно, но так, что Виталик понял: еще движение — и рука хрустнет.

— Вы? — Алиса посмотрела на них с искренним удивлением. — А "вы" больше не существует. Ты с мамой, Виталик. Ты же всегда этого хотел. Теперь вы вместе. В Орехово-Зуево, в коммуналке, где угодно. Ты молодой, здоровый мужчина. Иди работай. Содержи маму. Будь мужиком.

Она взяла свою сумочку, накинула легкий плащ и направилась к выходу.

— Алиса! — закричала Регина, падая на колени. Гордость сломалась окончательно. — Не бросай нас! Мы пропадем! Прости!

Алиса остановилась в дверях. Обернулась. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Но потом она вспомнила три года унижений. "Сахара нет". "Детдомовская". "Генетический мусор".

— Знаете, Регина Львовна, — улыбнулась она. — Вы были правы. Порода не покупается. И благородство тоже. Вы аристократы крови, но гнилые внутри. А я... я просто сирота, которая выжила.

Она вышла на лестничную клетку, где стоял одинокий чемодан Виталика. Нажала кнопку лифта.

— Костя, проследи, чтобы они покинули помещение до прихода бригады строителей.

— Будет сделано, Алиса Андреевна. Куда вас отвезти? В аэропорт?

— Да. В Лиссабон. Я всегда хотела увидеть океан.

Двери лифта закрылись, отрезая её от криков за дверью, от запаха старого фарфора и от прошлой жизни. Алиса Воронова ехала вниз, и с каждым этажом ей становилось всё легче дышать.

Игра закончилась. Фигуры сброшены с доски. Королева покинула здание.