«Извиняться перед истеричкой, которая сама начала конфликт? Нет уж, она получила ровно то, что заслужила!»

— Ты хочешь, чтобы я просила прощения у неё? У той, кто первая распустила руки? Нет уж, пусть радуется, что отделалась легко!

— Ты, конечно, молодец, Мария, но сало на сковородке — это не еда. Это жир. Это инфаркт в чистом виде, — с укором произнесла Ольга Ивановна, театрально вздохнув и швырнув на кассовую ленту пачку гречки, будто собиралась строить из неё баррикаду.

Мария усмехнулась уголком губ, не глядя на свекровь, и аккуратно положила на ту же ленту упаковку куриного филе.

— Да, зато без нервов. В отличие от ваших котлет, Ольга Ивановна, от которых у Алексея потом изжога три дня.

— Не ври, у него от твоих этих... как ты их называешь? "Боулы"? Вот от них у него и гастрит. Он с детства мясо ел. Настоящее. А не эту сырую траву, что ты ему подсовываешь.

— Не подсовываю, — спокойно отрезала Мария. — Он сам просит. И, кстати, я не против мяса. Я против того, чтобы вы устраивали шоу в "Перекрёстке" каждый раз, как мы закупаем продукты.

— Это ты шоу устраиваешь! На кого ты вообще подняла руку в прошлый раз?! — Ольга Ивановна обернулась к продавщице, словно искала поддержку. — Она меня, между прочим, толкнула. Прямо у овощного! Сынок твой стоял, как истукан, ничего не сказал!

Продавщица, женщина в возрасте, с синей подводкой времён «Клондайка», быстро отвела глаза и уткнулась в ценники. Мудро. Там, где два взрослых человека меряются горохом и семейными травмами, лучше быть овощем. В буквальном смысле.

Мария медленно выдохнула, пересчитала до пяти, потом до десяти. Не помогло.

— Ольга Ивановна, давайте так. Вот вы сейчас снова устраиваете этот цирк. Прямо на глазах у людей. Я вас не трогаю. Но если вы ещё раз выбросите из тележки то, что я купила для своей семьи, я...

— Для какой семьи? — фыркнула свекровь. — Это Мой сын! Мой! Я его рожала! Я его лечила, растила, поднимала! А ты? Ты тут два года как на испытательном сроке! И пока, знаешь ли, не сдала.

Мария, скрипя зубами, отвернулась. Алексей, как обычно, отлучился «посмотреть колбасу». Видимо, по его логике, если не видеть скандала — его не было. Классика мужской дипломатии. Прячься в отделе деликатесов, пока бабы делят тебя, как тушёнку по карточкам.

Она бросила взгляд на тележку. Гречка, творог «домик в деревне», две пачки сухого киселя и упаковка сосисок «для внуков», которых, между прочим, ещё не было и в проекте. Её собственные покупки — паста, пармезан, рыба — валялись на полу. Ольга Ивановна, не моргнув, всё выкинула. Опять.

Мария наклонилась, начала молча собирать.

— Знаешь, что самое обидное, Мария? — Ольга Ивановна склонилась над ней, будто ментор с амбициями. — Ты всё делаешь по-своему. А семья — это когда женщина умеет подстраиваться. Я вот подстраивалась под покойного мужа двадцать три года.

— И он умер от инфаркта в сорок девять, верно? — Мария поднялась, глядя прямо в глаза. — Видимо, подстройка была так себе.

В этот момент Алексей появился из-за угла. С виноватым лицом. В руке — батон сервелата, как флаг примирения.

— Девочки, может, хватит?

— Это ты «девочка», Лёша, — съязвила Мария, глядя на него с усталой иронией. — Тебе тридцать пять, а ты всё ещё не можешь выбрать сторону. Где ты был?

— Я... колбасу смотрел...

— Вот, вот! — воскликнула Ольга Ивановна, не упуская шанс. — А ему, между прочим, доктор запретил копчёности! Ты помнишь, что у него печень?

— Это была акция, мам... — пробормотал Алексей, как школьник, пойманный с жвачкой на уроке.

Акция, мать его. На колбасу и на нервный срыв одновременно, — подумала Мария, доставая карту оплаты.

На выходе из магазина она почувствовала, как чья-то рука хватает её за локоть. Резко, сильно. Обернулась.

— Только попробуй ещё раз толкнуть меня, — прошипела Ольга Ивановна. — Я в суд подам. За нападение. За моральный ущерб. Я не шучу.

Мария выдернула руку и, не раздумывая, толкнула свекровь. Не сильно — просто убрать. Но та, не ожидав, покачнулась и села прямо на мокрый снег у входа. Умудрилась даже зацепить сумкой урну, которая с грохотом опрокинулась.

Алексей бросился к матери. Мария стояла, замерев, как статуя.

— Ты в порядке? Мам, ну зачем ты вообще трогаешь её? — голос Алексея дрожал.

— Видел?! — Ольга Ивановна рыдала. — Она меня ударила! Свою свекровь! При людях! На людях! Я теперь даже в магазин выйти не смогу! Позор! Позор!

— Это ты её ударила первой, — спокойно сказала Мария, — просто не руками, а словами. Но иногда это даже больнее.

— Лёша! — голос Ольги Ивановны превратился в ультиматум. — Выбирай. Или она — или я! Всё! Я не потерплю! Или развод, или забудь про мать!

Мария рассмеялась. Громко. Безумно. И больше не посмотрела ни на Алексея, ни на его мать.

— Я думала, комедия. А это, оказывается, греческая трагедия. Только вместо Афин — «Перекрёсток» на районе. Отличный сценарий.

Алексей стоял, растерянный. Свекровь плакала на снегу, театрально прижимая руку к груди. Мария шла к машине.

Только снег всё шёл и шёл, как будто пытался стереть свежую обиду с асфальта.

— Я серьёзно, Лёша. Ты сейчас заходишь и говоришь ей, что так больше нельзя. Или я. Или она, — Мария выдавливала слова сквозь зубы, пока снимала ботинки в прихожей.

— Ты её толкнула, Маша! При людях! — Алексей метался между виной и испугом, как кот, застрявший между двумя комнатами.

— А она меня ударила словом. Причём не в первый раз. И если бы не я, ты бы до сих пор жил с мамой на её кухне под портретом Сталина, жевал пельмени с майонезом и думал, что так живут все нормальные люди!

Ольга Ивановна вышла из кухни, как будто ждала своей сцены. На ней был свежий фартук, на губах — боевой бордовый. В руке — деревянная ложка, будто собиралась раздать порцию лжи на каждого.

— А вот и наша княгиня. Вошла, будто ей кто-то рад. Надеюсь, ты принесла продукты не свои? А то я травиться не хочу.

— Ольга Ивановна, — Мария сделала шаг ближе, сдерживая дрожь в голосе, — скажите честно. Вы когда-нибудь вообще уважали меня?

— А за что тебя уважать? Ты ничего из себя не представляешь. Работа у тебя ни о чём, готовить не умеешь, родить не можешь — третий год уже, между прочим! Только язык подвешен.

— Ага, — усмехнулась Мария, — потому что если бы не язык, я бы уже сошла с ума, живя под одной крышей с вами. И да, с работой у меня всё хорошо — по крайней мере, я не сижу на пенсии и не сую нос в чужую семью.

— Ты мне не чужая! Ты в моей семье, в моём доме, на моей кухне!

— Вот и началось... — пробормотал Алексей, хлопнув себя по лбу. — Девочки, может, просто...

— Нет, не «девочки»! — Мария уже не держалась. — Это твоё любимое словечко — «девочки». Как будто мы тут в школьной столовке делим компот. Это твоя мать, Лёша, и ты должен ей сказать, что я — твоя жена. Не служанка, не подопытная крыса, не арендатора на тест-драйве! Жена! Понял?

Тишина. Только часы тикали. Ольга Ивановна тяжело вздохнула и покачала головой, как будто ей опять досталась самая тупая группа в классе.

— Если ты такая жена, почему у вас до сих пор нет детей? Алексей мечтал стать отцом. А ты... ты только и знаешь, что работать и спорить!

— Стоп. — Мария выпрямилась. Голос стал ледяным. — Вы только что сказали это вслух?

— А что? Я же права!

— Вы не просто хамите. Вы лезете туда, куда не имеете права лезть. Мои анализы, мои процедуры, мои неудачные попытки — это не ваша тема. Никогда не была. А вы делаете из этого козырь в своих играх.

— Ты бросаешься словами, как будто ты тут хозяйка! — Ольга Ивановна снова взяла ложку — теперь уже как оружие. — А ты гостья! Приезжая!

— Я, между прочим, живу здесь по прописке. И квартира частично оформлена на Алексея и меня. Так что если по закону — вы у нас гостья.

Бац. Ложка упала на пол. Не выдержала драму.

— Что ты сказала?! — Ольга Ивановна побледнела.

— То, что вы прекрасно знали. Просто игнорировали. Квартира в ипотеке, договор — на нас. Так что, по сути, вы живёте тут потому, что мы вас не выгнали. Пока.

— Мария, ну зачем ты это... — Алексей нервно теребил край свитера.

— Потому что я устала! Устала жить в атмосфере постоянного допроса и яда! — Мария сорвала с себя куртку и кинула на кресло. — Или мы переезжаем, или она уезжает. Или развод. Всё.

— Ага. Развод, значит? — Ольга Ивановна поджала губы. — Так я и знала. Ты никогда не любила моего сына. Просто жила тут, как в хостеле. За счёт мужчины. А теперь, когда тебе стало тесно — валишь.

— Нет, я просто выросла. А вы — нет.

— А я тогда вызываю полицию! За нападение! Вот и посмотрим, как ты попляшешь, когда на тебя дело заведут!

— Да вызывайте! Я только напомню, что камера в магазине была. И там видно, кто кого хватал первым.

Ольга Ивановна открыла рот — и не смогла выговорить ни слова. Только выдохнула. А потом — неожиданно — схватила тарелку с котлетами и метнула в стену. Со всей силы.

Посуда разлетелась. Одна котлета осталась болтаться на обоях, как зомби на привязи.

Мария моргнула. Алексей вытаращился. Наступила звенящая, плотная тишина.

— Всё, — прошептала Мария. — Я подаю на развод.

Она пошла в комнату, не оборачиваясь. А Алексей остался стоять между матерью, котлетой на обоях и разбитым ужином, как капитан, впервые понявший, что его корабль — это просто старая ванна с дыркой.

Утро началось с тишины. Такой, которая не молчит, а дышит в затылок. Мария сидела на краю кровати, держа в руках паспорт и брачное свидетельство, как два непримиримых доказательства собственного идиотизма. В коридоре звякала ложкой Ольга Ивановна — на удивление тихо, даже вежливо. Страшно. Когда Ольга Ивановна молчит — это как в фильме ужасов: значит, скоро грянет.

Алексей стоял на балконе, курил, хотя обещал завязать. Его лицо было усталым, как будто он за ночь проиграл всю жизнь в карты и остался должен.

Мария вышла на кухню.

— Я подала заявление. Онлайн. Сегодня поеду в ЗАГС отнести оригиналы.

— Погоди, Маша… — Алексей загасил сигарету. — Ну нельзя же вот так. С бухты-барахты. Мы же семья. У нас просто сложный период...

— Сложный период — это когда у ребёнка зубы режутся. А у нас — ад, приправленный свекровью, — Мария села за стол. — Я устала быть врагом в собственном доме.

— А ты не пробовала... быть мягче? — тихо вставила Ольга Ивановна, наливая себе чай. — Женщина должна уметь уступать. Терпение — вот что спасает брак.

— Вы ведь тоже женщина, Ольга Ивановна. Терпения у вас — как у хищника перед обедом. Терпите только себя, остальных душите.

— Ах, вот как! — свекровь отложила чашку. — Значит, теперь я виновата? Я, которая варила ему супы, когда ты ещё в садик ходила?

— Нет, вы не виноваты, что вы такая. Вы виноваты, что решили, будто сын — ваша собственность. Он не вещь, чтобы его делить. Но знаете что? Забирайте. Мне не нужен муж, который не умеет сказать «мама, остановись».

— Я говорил! — Алексей вспыхнул. — Я тысячу раз пытался! А вы обе как две стены! Орут, толкаются, тарелки кидают!

— Ты не говорил. Ты мямлил. Ты либо молчал, либо переводил тему. Ты не защитил меня ни разу. Даже в магазине. Даже когда она меня оскорбляла при продавцах, будто я собака, которая украла сосиски.

— Я просто не хотел конфликта...

— Ты и получил его. С одной стороны — мать с пультом управления тобой. С другой — я, которая поняла, что замуж вышла не за мужчину, а за маменькина помощника.

Мария встала. Спокойно, как будто всё это был не развод, а просто отмена заказа пиццы.

— Я оставляю тебе всё. Мебель, технику, даже эти чёртовы бокалы с золотой каймой, которые она тебе подарила на «новоселье», хотя ты живёшь здесь двадцать лет. Я просто хочу уйти. Без скандалов. Без истерик.

— Не получится. Без истерик, — процедила Ольга Ивановна и поднялась. — Ты думаешь, что вот так просто уйдёшь? А квартиру?! Половина на тебе! Ты хочешь увести у нас жильё?!

— Я ничего не уношу. Я напишу отказ от доли. Подарю. Хотите? Пишите дарственную. Только оставьте меня в покое.

— Вот и всё... — пробормотал Алексей, уронив голову. — Мы правда разводимся.

Мария сняла кольцо. Положила на стол. Словно это не символ брака, а ключ от съёмной квартиры, который она больше не собирается держать при себе.

— Мы не разводимся. Мы завершаем ошибку, — спокойно сказала она. — И у тебя есть шанс начать жизнь с нуля. Или с мамой. Как повезёт.

— А ты? — шепнул он. — У тебя теперь всё будет хорошо?

— Нет. Но будет честно. А это уже лучше, чем играть в семью перед той, кто считает, что сын — это вложение с пожизненной прибылью.

Мария ушла. Сумка через плечо. Спина прямая. За ней — тишина. Даже чайник не засвистел. Наверное, обиделся, что его никто не спросил.

Алексей остался сидеть за столом. Кольцо перед ним блестело, как насмешка.

— Она уйдёт и поймёт, что была неправа, — попыталась сказать Ольга Ивановна, но голос её дрожал.

— Нет, мама. Это ты поймёшь. Только поздно. — Алексей встал, взял кольцо и... выкинул его в раковину. Без пафоса. Просто — чтобы не лежало.

— Ты с ума сошёл?!

— Я всю жизнь жил, как будто ты режиссёр, а я — статист. Даже в собственном браке. Всё. Постановка окончена. Маша ушла. И я остался с тобой. Поздравляю. Ты победила.

Он ушёл в спальню. Закрыл дверь.

Ольга Ивановна осталась одна. На кухне. Со сломанной ложкой, остывшим чаем... и полным пониманием, что выиграть войну — не значит сохранить сына.