«Он был успешным хирургом, мог выбрать любую — но полюбил женщину, отдавшую тепло, когда вокруг не осталось ничего… и проверил её любовь в бедности, прежде чем подарить замок»

«Проверка на любовь: он лишил её всего, чтобы убедиться — она останется»

Этот мужчина мог бы выбрать себе любую красавицу, потому что был молод, хорош собой и богат. Более того, он мог бы сам сделать себе красавицу – потому что был пластическим хирургом, несмотря на возраст — уже с именем и положением. Он с блеском прошел стажировку в Израиле, а вернувшись в Россию, открыл свою клинику.

Но он женился на самой заурядной женщине, которая была еще и старше его на два года. Мало того, он был искренне привязан к ней.

Каждый день, кроме тех, в которые он оперировал, Олег принимал пациенток – молодых, средних лет, пожилых. Все они были состоятельными или очень состоятельными – потому что пластические операции стоили дорого. И все эти дамочки хотели что-нибудь изменить в своей внешности. Торчащие, как у Чебурашки уши, нос не той формы, веки, щеки – все это им не нравилось. Им казалось, стоит вернуть себе гладкое личико, сделать точеный носик и прижатые ушки, и жизнь моментально повернется на сто восемьдесят градусов, станет счастливой.

Олег думал иначе, но никогда не намекнул на это своим пациенткам. О нет, он не презирал их. К каждой он относился со всем вниманием, для каждой делал все, что возможно, в операционные дни порой уставал так, что, придя домой, падал, и хоть дом огнем гори, он не был бы способен подняться. Но он жил работой, и почти все женщины в его жизни были такими – зацикленными на своей внешности. Они считали его Вторым Богом, который может перекроить и заново сшить то, что дал им Бог Первый. И смотрели на Олега как на Творца, и он от этого устал.

Дину он встретил в больнице. Не в своей, совершенно в другой. Он пришел лечить зуб. Всю ночь Олег не спал из-за мучительной боли, и таблетки, которые помогали от всего остального, тут ничего не могли поделать. Утром, как тумане, Олег поехал в ближайшую частную клинику, и теперь с нетерпением ожидал своей очереди. Впервые он был не импозантным красавцем, а скукоженным, измученным человеком, утонувшим в собственном страдании.

Тогда к нему и подошла Дина – маленькая, худенькая женщина. Бог знает – кем она там работала. После он никогда ее об этом и не спрашивал. Она положила ему руку на плечо и, подняв голову, он увидел ее взгляд. С такой искренностью и сочувствием на него мог бы смотреть только родной человек.

— Пойдемте со мной, — сказала она, — Вам сейчас укол сделают, а то, гляжу, совсем вам плохо.

Она привела его в кабинет, что-то шепнула врачу, тот взял шприц и вколол - какое блаженство - обезболивающее.

— Ну вот, — сказала женщина, — Посидите прямо здесь, на стульчике. Сейчас врач освободится и пригласит вас…

Домой Олег вернулся с ощущением, что вот, теперь он богат. Просто потому, что знает о существовании этой женщины. Он твердо решил, что если она замужем, он уведет ее от мужа, если у нее есть дети – он примет ее и с детьми. Он не мог избавиться от чувства необходимости в том, чтобы каждый день ощущать на своем плече тепло нежной женской руки, и слышать ласковый голос, каким говорила незнакомка из больницы.

Любой психолог сказал бы Олегу, что он неправ, нельзя видеть в будущей жене – свою мать. Но он послал бы этого психолога куда подальше, вместе со всеми его дипломами.

На следующий день он узнал, что женщину зовут Диной. Через неделю он сделал ей предложение. И сам не поверил, когда она его приняла. Он не надеялся ни на свою внешность, ни на чины, ни на регалии. Он запинался как мальчишка, когда просил Дину выйти за него замуж. И закончил тоже — совершенно глупой мальчишеской фразой:

— Если вы не согласитесь, я все равно буду драться за вас всю жизнь.

Дина долго и внимательно смотрела на него, а потом вздохнула:

— Ну что ж, если я вам действительно так нужна…

Свадьбу они не играли – просто расписались. И о том, что Олег женился, его знакомые узнали много позже. Подумав о пышном бракосочетании, Олег с изумлением понял, что очень ревнив, и не хочет показывать Дину никому. Пусть она сидит дома.

Позже друзья натурально поражались:

— Мы думали – у тебя домработница сменилась. А это – жена-а-а?

Олег даже не обижался – ни за себя, ни за Дину. Ему было смешно. Те же самые приятели, придя к нему второй или третий раз, обязательно говорили:

— Хорошо у тебя, Олег… Так бы сидел и сидел, уходить не хочется….

А Дина ничего вроде бы и не делала. Накрывала на стол, подавая что-то простое, но

— Господи, Боже ты мой, да это же пища небожителей….

— Это тыква, — тихо поправляла Дина, — Тыква в панировке. Я могу написать рецепт вашей жене.

И разливала вино в хрустальные бокалы, и была в этом какая-то магия. Руки женщины точно пели, скользили над бокалами, и неизведанный ранее покой снисходил на душу. Ничего дороже этого покоя и Дины — в жизни Олега не было.

— У тебя ее уведут, — говорили друзья, вкусив сладость этих вечеров.

Олег стискивал кулаки – незаметно, чтобы никто не видел. И про себя повторял: «Я буду драться за нее всю жизнь».

До того, как он узнал Дину – в жизни его были женщины. Виолетта и другие. Именно так. Виолетта – его первая любовь, и куча других женщин, которые сами вешались ему на шею, и порой он им не отказывал.

Виолетта была единственной дочкой своих родителей, изнеженной девочкой, красивой как фотомодель. Как ни поверни — со всех сторон хороша. А Олег был мальчиком из интеллигентной, но очень бедной семьи. Родители – бессеребренники, не от мира сего. Чтобы ухаживать за Виолеттой как положено, с цветами и подарками, нужно было работать. Но если учиться и работать, когда тогда ухаживать?

Виолетта поступила в педучилище. Когда настал черед практики, вернулась грустная.

— Там как в анекдоте, — сказала она Олегу.

— В каком анекдоте? — удивился он.

— Проработав целый день в детском саду, Виолетта Валерьевна согласилась, чтобы ее звали Фиолетовым Вареньем.

Она была не Валерьевна, а Анатольевна, но хрен редьки не слаще. Возись с этими архаровцами, пляши под их дудку. Виолетта быстренько вышла замуж. Не оглянувшись на Олега. Ее муж был далеко немолодым, но богатым, и она могла не работать.

Олег хотел уйти в запой, хотя пить не умел. Или броситься с крыши. Это было возможно, но что-то останавливало, наверное, осознание глупости такого поступка. Он выбрал третий путь. Олег тогда учился в мединституте, и он решил стать пластическим хирургом. Когда-нибудь Виолетта обязательно захочет «омолодиться». Это в ее стиле. Она привыкла быть юной и красивой. Лучше всех. Она придет к нему, а он вместо красоты подарит ей не нос, а уродский шнобель. Или ослиные уши.

Олег думал так, и ему самому становилось смешно. Нет, конечно же, уродовать Виолетту он не будет. Ему просто надо стать лучшим в своем деле. Чтобы она пришла и смотрела на него как на Бога. Он вернет ей молодость и скажет: «Иди. Мне ты не нужна».

А теперь ему было все равно. И если бы даже Виолетта пришла, он сделал бы для нее все не лучше, и не хуже, чем для других. Сказал бы:

— А, это ты… Подтяжку хочешь? Ну, давай посмотрим, на какое число тебя записать…

Но Виолетта к нему так и не пришла. Может, она вообще не обращалась к пластическим хирургам. Или выбрала другого врача. Или ее старец разорился, и у нее не было денег на операции.

Но друзья все-таки сумели сделать Олегу больно. Один из них сказал:

— Вот ты сейчас богатый, успешный. А ты уверен, что Дина с тобой не из-за этого, не из-за денег?

Не будь в жизни Олега опыта с Виолеттой – он бы пропустил эту фразу мимо ушей. А так помрачнел и задумался. Он и раньше Дину не баловал. Он брал от нее все, что она, сама того не зная, могла дать.

Ему пришла на память роза. Шел какой-то городской праздник. Олега вызвали на сцену, наградили грамотой и вручили розу в целлофане. Стоял февраль, конец зимы. Уже страстно хотелось весны, тепла, цветов. Сев на свое место, Олег бессознательно поднес розу к лицу, и вдыхал ее аромат. Через полчаса цветок отдал все, что мог – и поник на стебле, точно красавица, из которой вампир высосал жизнь. И вот – Дина.

Он приходил с работы, а Дина была дома. Вспоминалось детство. Тогда мальчишки, набегавшись, спешили к себе, и возле каждого дома, мимо которого они проносились, в воздухе витал запах ужина, что в этой семье нынче подадут на стол. Больше никогда еда так не пахла – жареная с луком картошка казалась амброзией, запах борща пьянил.

Сейчас у всех пластиковые окна, отрезающие от мира запахи и звуки, оставляющие их — в семье. Но, подходя к своему подъезду – Олег чувствовал аромат ужина. Его ждала Дина. И готовила самую лучшую в мире еду.

А потом, после ужина, он садился в кресло, и Дина приносила ему кофе. Крепкий, с кремовой пенкой, как он любил. Ему хотелось целовать ей руки, но он закусывал губы, боясь сделать это. Он разбалует ее своей любовью, своей нежностью. Она пресытится этим и уйдет искать новые впечатления. Он боялся открыто проявлять свои чувства и боялся потерять ее...

Когда Дина заговаривала о ребенке, он строго отрезал:

— Нет.

— Почему? — удивлялась она.

А он не мог ей объяснить, что не хочет любить никого, кроме нее, и не хочет, чтобы она делила с кем-то свою любовь.

— Еще рано, — говорил он, передергиваясь от банальности этой фразы.

Она слегка пожимала плечами, и в этом движении читались грусть и недоумение.

Но что, если она действительно живет с ним только ради денег? Это было немыслимо в отношении Дины. Но это было сутью Виолетты. И Олег решил устроить проверку.

— У меня неприятности, — сказал он однажды Дине, вернувшись с работы.

— Какие? — она села напротив и затаила дыхание.

— Пациентка подает на меня в суд. Медицинская ошибка, так бывает. Возможно, удастся договориться с ней полюбовно, выплатив огромную сумму. Но у меня не останется почти ничего. Придется все начинать с начала.

Она свела тонкие брови.

— Самое главное – тебе придется уйти из медицины или нет?

— Возможно, придется, — с подчеркнутой жесткостью сказал он, — Мне теперь никто не будет верить.

— Чушь, — возразила она, — Ведь медицина – это твое, в этом вся твоя жизнь. Будем бороться. Поедем в деревню – там позарез нужны медики. Тебя возьмут … Господи, какая разница – кем. Но ты будешь лечить людей…

— Мне не нужно пока ехать в деревню, — перебил он, — Но из этого дома съехать нам придется уже сейчас. Клинику, возможно, тоже придется продать…И какое-то время мы будем жить в нищете.

— Ничего страшного, — сказала она, — Постараемся придумать что-то. Не будем голодать. У меня опыт, ты даже не представляешь, какой большой.

У Олега начинался отпуск, который он хотел вместе с Диной провести на каком-нибудь хорошем курорте. Она ведь нигде не была, даже моря не видела. И он уже мечтал, как они снимут номер в отеле, который стоит возле самой воды, так что по ночам в открытое окно будет долетать шум волн.

А по утрам они встанут на рассвете – счастье, что они с Диной оба жаворонки. Они пойдут на берег и будут ходить по воде. В эти часы она холодная и чистая, будто море за ночь отдохнуло. И исчезли, растворились его воспоминания о предыдущем трудном дне, когда ему приходилось не только нянчить своих обитателей, но тысячи людей плескалось в нем, сотни кораблей бороздили его просторы. Это все – забыто. Они с Диной – первые люди, встретившиеся сегодня с морем. Море чистое, как небо. И их ноги белы и чисты, будто они шли по облакам.

А потом будет все. Крепкий кофе и разгорающийся жар дня, благоухание южных цветов, нега сиесты, вечера, полные огней и музыки, будто каждый раз тут, на набережной проходил карнавал. Качели, оплетенные розами, которые взлетают раз за разом в ночное небо – к звездам…

Вместо всего этого Олег привез Дину в маленькую темную квартирку в самом захудалом районе. И сказал:

— Теперь мы будем жить здесь.

Она тихо высвободила свою руку, подошла к окну и смотрела… За окном стоял ноябрь. Сыпал мелкий дождь, тот самый, когда ждешь и не можешь дождаться, чтобы он перешел в снег. Природа угасала, и в такой час не было надежды, что она воскреснет весной.

Олег больше всего не любил ноябрь, и всегда брал отпуск именно в этом месяце, чтобы уехать из темной и холодной России куда-нибудь к южным морям. Возвращался он уже в декабре, когда город был засыпан нарядным белым снегом, и витрины магазинов вовсю пестрели новогодними сверкающими товарами.

Дина недолго помолчала и сказала:

— Хорошо, что первый этаж. Я завтра повешу за окном кормушку, и к нам будут прилетать птицы.

— А если бы мы поселились на шестнадцатом этаже, что бы ты сказала тогда? Без лифта.

— Я бы сказала, что небо – совсем рядом.

Потом протянула руку ладонью вверх:

— Дай немного денег. На лампочки. У нас должно быть светло, иначе в этом полумраке ты загрустишь еще сильнее.

И больше она ни разу ни на что не пожаловалась. Он уходил с утра, сказав ей – что все еще работает, но не знает, долго ли это продлится. Скорее всего, нет.

— Хочешь, я найду работу? — спросила она.

— Даже не заикайся об этом.

Он возвращался домой вечером, и уже на пороге вдыхал божественный запах жареной картошки и чувствовал, насколько он голоден. Голоден и смертельно устал, потому что весь день оперировал (наплевав на отпуск, он пробыл в нем всего три дня). Дине достаточно было бросить взгляд на него. И она шла ставить на турку огонь.

После ужина она говорила:

— Пойдем, погуляем.

— Куда? — спрашивал он, — На улице так промозгло и холодно, а денег на кино у нас сейчас нет.

— Пойдем, — снова просила Дина. И уже прижимала к груди его куртку.

Они шли в парк. Странное смешение красок тут было – и лужи, и островки пышного белого снега, точно обрезки ковра, и последний алый луч заката, и какая-то особенная – переходящая в светлую зелень голубизна неба.

— Смотри, как хороша, — Дина подносила к его лицу веточку с хрустальной бахромой из льдинок, — Это сирень. Весной из этой круглой почки появится цветочная гроздь…

Когда они возвращались, он чувствовал, что тяжелую, нервную усталость сменила усталость иного рода, когда хочется лечь и спать, спать… И сон приходил — глубокий, как омут.

Потом появился Морковкин. Рыжий котенок, подобранный Диной возле какой-то помойки.

— Не выживет, — сказал Олег, взглянув на тщедушное тельце, — Ему недели две, не больше. Только глаза открыл. Нужна мать. Ты же – не кошка…

— Я его уже вымыла, — тихо возразила Дина, — Блох было столько, что они его почти съели. И он учится пить теплое молоко. Из пипетки…

За несколько недель Морковкин отъелся, потолстел, обнаглел, как и положено всем котам рыжего окраса. Засыпать он теперь желал только на груди у Дины, даже выше, на шее, под самым подбородком, превращаясь в живой воротник. Мурлыкал он так громко, что Дина говорила: «Тарахтит». А Олегу казалось, что кот рассказывает что-то своей хозяйке. Он различал в его мурлыканье фразы.

Жизнь вошла в колею, как-то незаметно, но основательно. И вот уже и в этот убогий дом хотелось приходить. Какая разница – большой дом, маленький…Главное, что это – твое место на земле.

— Как ты думаешь, что будет дальше? — спросил Олег у Дины.

Он имел в виду – как она отнесется к тому, если они будут жить так всю жизнь? Он больше не достигнет ничего, не поднимется, и когда-нибудь именно из этого дома они – один за другим – отправятся в последний путь, на кладбище.

— Будет Новый год, — сказала Дина, — Елки продают совсем рядом, возле хозяйственного магазина. Я думаю, лучше будет поставить елку вот тут – она будет отражаться в зеркале, и получится, как будто их — две. Надо только следить, чтобы Морковкин дождик не сожрал.

— А ты как представляла свою жизнь? — не отступал он, — Должна же ты была о чем-то мечтать?

— Не знаю, — она каким-то слабым жестом пожала плечами,— Олег, я тебе, наверное, дурочкой покажусь, но для меня всегда было два богатства – сегодня и завтра.

— Это как? — спросил он с невольным интересом.

— Видишь ли, у меня были мама и бабушка.

— А отец?

Она покачала головой:

— Не знаю ничего. Я могу только догадываться. Из обрывков разговоров, из каких-то фраз, брошенных мамой. У нас в семье вроде бы ничего не запрещали словами, но глазами… Я знала этот мамин взгляд, он говорил: «Молчи». И я не спрашивала. Я догадывалась, что это какой-то важный, известный человек, у них с мамой был короткий роман. Для него это все стало мимолетным, он вернулся в свою жизнь, а она из гордости не сказала ему, что беременна. Думаю, все было так. И мама отдала меня бабушке.

— Что? Как это?

— Мама ездила в город, работала, а бабушка жила в пригороде и воспитывала меня. И у нас был домик. Узкие полутемные сени. Кухня – полутемная тоже – окно выходило в заросший сад, ни у кого из женщин не хватало сил навести там порядок. Зато в кухне было всегда тепло, бабушка топила печку, пуще всего боялась, чтобы я не простудилась. Направо – ее комнатка, тоже в постоянном полумраке. А я жила в самой просторной и светлой комнате. Три окна с бирюзовыми ставнями – солнце целый день переходило из окошка в окошко. И я помню это детское ощущение, когда распахнешь дверь на крыльцо, стоишь на досках, теплых от солнца, и весь день впереди – твой. Все кусты малины – твои, и бег до речки, и маленькие лягушки, которых я любила держать на ладони, и кувшинки, которые, как назло, росли над такой глубиной – куда мне запрещали соваться… А у них, у кувшинок, были такие твердые желтые лепестки, как у игрушки – помнишь из нашего прошлого? Цветок раскрывает лепестки, а внутри — Дюймовочка. И я верила, что внутри кувшинок тоже живет какая-нибудь принцесса, только она появляется ночью, когда цветок закрывается.

— А что потом? — он имел в виду, что стало с ее жизнью после, и она поняла вопрос.

— А потом наш тихий пригород стал заманчивым для тех, кто строил себе особняки. Сначала один бедный сосед продал им свой домик, потом второй…Бабушку уламывали много раз – хотели, чтобы она тоже продала дом. А она – ни в какую: «Здесь родилась, здесь и умру». И умерла. Когда случился пожар. Она умерла вместе с домом. Они сгорели. Потом говорили – поджог. Мама была в городе, я – в школе. Поджигателей никто не видел, конечно.

Что нам было делать? Мама продала все что осталось – землю с печной трубой на месте дома – за три копейки, буквально. В спешке – потому что нужно было хоронить бабушку и нам где-то жить. Нам дали жилье уже в городе – комнату в коммуналке, а аварийном доме.

Если уход бабушки – это и в памяти — как пожар, обрыв какой-то, всполох горя, то потом… Это было очень тяжело, Олег. Мама внутренне сломалась. У нее не было сил, она могла сидеть целыми днями и смотреть в окно. Мне она говорила: «Тебе надо учиться». А как же мне учиться, когда нам надо было выживать, и мне надо было выхаживать маму?

Ты пугал меня этой квартирой, Олег. Говорил, что тут бедно, плохо… Какая чушь! Главное, что здесь живет любовь. Мама уходила у меня из рук, вот знаешь, будто вода утекает…А что я могла сделать?

Я работала посудомойщицей. В кафе – оно было недалеко от нашего дома. Вечером приносила домой еду. Совсем немного. Ну кто такая я была, чтобы давать мне лучшее из объедков? Мать хозяина жила в деревне, держала свиней. Так что отходы шли свиньям. Но и это было неважно. Главное – я приносила домой деньги, приносила немного еды. Можно было выжить. Но мама не хотела. Вот это было для меня самое больное. Что она не хочет жить ради меня. Значит, все что она любила – осталось в прошлом. Этот человек — мой отец, бабушка. Вот тогда я почувствовала лютое одиночество. Еще при ее жизни.

— Дальше, — тихо сказал он.

— Дальше я ее похоронила. Думала – в кредит придется. Но как-то устроилось. На работе девочки собрали деньги, и хозяин дал. А потом он меня просто выгнал с работы: «Ты молодая, иди, тебе жить надо, а не тарелки тут мыть. Думаешь, я не вижу, почему ты держишься за эту работу? Потому что над раковиной, когда пар идет от горячей воды, никто не видит, что ты плачешь. И ты целыми днями только это и делаешь. Моешь и плачешь. Не могу тебя видеть».

Хозяин меня выгнал, а дом наш решили сносить. Потому что он и так был аварийным, а теперь дошел до кондиции – дальше некуда. Мы все попали в программу. Есть такая программа, что, если дом сносят – жильцов переселяют. Тогда был закон: получаешь метр в метр, сколько у тебя было. У нас с мамой была комната – десять метров. И нам с соседями дали квартиру на двоих. Они так надеялись на отдельную – у них же дети! И я им так мешала! Они просили: «Дина, можно у тебя в комнате поставить кроватку Антошки? За ширмой…» И потом я уже приходила к себе, как в гости… Оля ходила по моей комнате, укачивала малыша. Они с мужем жили свою жизнь, эту квартиру они считали своей, а тут я.

Я устроилась на другую работу – в ту больницу, где мы с тобой встретились. И сняла однушку – перебежишь дорогу, и ты на работе.

— Ты долго так жила?

— Несколько лет. А потом Оля разыскала меня, пришла и сказала: «Мы как честные люди предупреждаем, что квартиру забираем всю себе. Ты там не живешь, а у нас родился еще один сын». И я отдала им ключи. На работе меня ругали: «Дурочка блаженная, в святые тебя все равно не запишут…» Вот, как-то так…

— Дурочка, — сказал он, и обнял ее.

Через пару дней он слег с тяжелым гриппом. Дина никогда ничем не болела и сейчас, двигаясь, как всегда, почти бесшумно – она задергивала шторы, чтобы в глаза ему не бил свет, варила горячий суп, благоухающий кореньями, и сидела рядом с ним до поздней ночи, чтобы измерить температуру и дать лекарство, чтобы не показалось ему в тяжелый час болезни, что он один.

— Дина, а что ты скажешь, если я умираю?

— Грипп пройдет через неделю.

Он покачал головой:

— Это не только грипп. Врачи подозревают рак легких. Пока еще не так заметно, но скоро наступил перемена к худшему.

Она прилегла к нему на грудь, погладила по плечу, прижалась:

— Будем лечиться. Я сейчас сильнее, чем тогда была, с мамой. Я не отдам тебя смерти.

И он понял — не отдаст. Семь пар сапог стопчет, железных сапог, но не отдаст.

А на следующий день пришла Виолетта. Олегу показалось, что у него все еще высокая температура. Что здесь делать Виолетте? И вообще, откуда она тут взялась? Она была из той жизни, о которой он уже забыл. У кошек – девять жизней, а у него было две – до встречи с Диной и после.

— Была у тебя в клинике, — сказала Виолетта, садясь рядом с его постелью, и закидывая одну ногу на другую. Никогда она не сидела иначе, но на этот раз взгляд Олега почему-то прилип к ее сапогам – с тонкими высокими каблуками, кажется, такие называют «шпильками», — В клинике, говорю, была. Ты меня слушаешь? Хотела сделать подтяжку. Ты же лучший специалист в городе. Но мне сказали, что ты на больничном. Не спрашивай, как я узнала адрес. Я хотела обсудить условия.

— Расскажи мне о себе, — попросил он, — Как ты живешь?

— В полном ажуре, — ответила она, — Муж, дети, бизнес. Но я старею, Олег. А ты – Волшебник. Ты мне поможешь?

— Кто-нибудь другой будет тебя оперировать, — сказал он, зная, что Дина слышит, — Я уже больше не встану. Врачи диагностировали рак. Волшебники тоже не вечны, увы.

Она ахнула так, что, наверное, и соседи услышали. Дина заглянула в комнату:

— Будете кофе? Я сейчас сварю. Вам крепкий? С сахаром и сливками?

Виолетта выждала несколько минут – явно не зная, что сказать.

— Я…я с кофе помогу, — и скрылась на кухне.

— Это правда? — услышал Олег ее голос.

— Правда, — ответила Дина.

— Но ведь это безнадежно, да? Боже, я ведь считала, что он лучший врач, с именем… А он лежит в такой дыре. Может, тогда лучше в хоспис?

— Он поправится, — голос Дины был таким же ровным.

— А если нет?

— Он – поправится, — впервые Олег услышал в голосе Дины сталь.

— Но если… Он слег надолго? Я слышала, больные раком могут жить по многу лет. Тебе придется стать его сиделкой.

— А разве это не участь жены? Быть с мужем не только в радости?

— Да просто сейчас все ведь решаемо – есть специальные заведения, куда таких людей принимают без проблем, а ты могла бы свою жизнь устроить, зачем время упускать.

— Да что же Вы за человек? — Не выдержала Дина, — Когда любишь, не важно все, лишь бы любимый рядом был. А без не него я и дышать не смогу. Если с ним что-то случится, я просто не выдержу долго…

После этих слов сердце Олега больно сжалось, он даже на мгновенье пожалел, что затеял такую проверку, но зато теперь он был уверен в своей женщине – он для нее дороже всех богатств…

Болел мужчина долго. Накликал, называется. Грипп закончился для него бронхитом, он кашлял как старая собака, а слабость была такая, что он не хотел поднимать головы. Дина все тревожилась, что он теряет время, а его нельзя терять — надо начинать лечение. Но Олег наслаждался этой слабостью и тем, что она рядом. Он был согласен, чтобы так оно и шло — пока. Птицы слетались к маленькой кормушке, мурлыкал, лежа на груди, Морковкин, а Дина варила бы кофе. Но сколько можно оттягивать?

Как только он почувствовал облегчение, перестал задыхаться, дошел от кровати до окна, постоял, глядя на заснеженный двор, и сказал, не оборачиваясь:

— Завтра поедем.

— В больницу? — спросила она.

Он молчал.

На следующий день он вызвал такси и повернулся к Дине:

— Одевайся.

— Но ты не сказал мне, что… Ничего же не собрано…

— Мы ненадолго.

Он назвал адрес таксисту, молодому парню, в клетчатом пушистом шарфе. Через полчаса тот привез их к дому, который Олег выбрал еще два месяца назад. Дом был похож на замок. Серый камень, башенки и витражи в окнах.

— Что? — тихо спросила Дина, не решаясь продолжить фразу.

Олег расплатился с таксистом, взял ее за руку и повел к двери:

— То, — сказал он, — Нет бедности, нет рака. Есть ты и наш дом, Мне нужно перенести тебя через порог или как? Я просто не знаю…Ты можешь его сейчас посмотреть, и мы вернемся, чтобы собрать вещи. Или мы останемся тут, а вещи нам привезут. Как скажешь. Это дом, где будем мы. И наши дети. Ты как?

— Меня качает, — ответила она, — Я буду держаться за твой локоть, ладно? А вообще нужно послать тебя куда положено в подобных случаях. Это была проверочка, да? Как у Принцессы на горошине?

— Принцесса бы сбежала, — сказал он, — Ее и горошина-то смогла довести до нервного срыва. Смотри, вот это зал… Здесь можно затопить камин. Тебе это подходит?

…Она сидела возле камина, на полу, ощущая спиной дыхание огня, а он стоял напротив, прислонившись к дверному косяку и просто смотрел на нее, а с лица не сходила улыбка... Он знал, что теперь она получит всю его любовь и нежность, которую он долго прятал где-то в глубине, теперь он станет приносить ей по утрам в постель кофе и теперь пришло время, когда дом их должен заполниться детским смехом...